==========================================================================
     Издание 1998 года.
     Издательство: Uitgeverij С. de Vries-Brouwers bvba, Antwerpen
     Johan P. Nater "Vincent van Gogh. Een biografie"
     © Copyright Johan P. Nater 1998.
     Перевод с голландского Юлии Могилевской, julia1960@mail.ru
     Исправленная и дополненная версия, 3.10.2010
     ==========================================================================

     Кем был Винсент  Ван  Гог  в  глазах большинства  своих  современников?
Одержимым  художником,  не  заработавшим  ни  цента  и  живущим на  средства
младшего брата. Никто не покупал его картин, а те, кому он их дарил, нередко
потом выбрасывали  их  как  ненужный сор. Кто мог подумать, что  десятки лет
спустя каждое из его полотен будет стоить миллионы?
     Характер, стремления и мотивы  Ван  Гога  проясняются,  если  прочитать
сотни  его писем,  адресованные  брату  Тео.  Они, наряду  с  произведениями
мастера, представляют собой уникальный биографический документ.
     Биография   художника,   написанная   голландским   писателем   Йоханом
П.Натером, как раз и основана на этих письмах, а также содержит воспоминания
и  свидетельства  современников,  многие из  которых  близко знали Винсента.
Правдивее, чем  в каком-либо романе,  фильме или телевизионном сериале перед
нами предстает истинный образ  одинокого гения. Кроме того  в книге подробно
рассказывается о душевной  болезни Винсента,  автор  пытается ответить на не
раскрытый до сих пор вопрос биографии художника: был ли у него сын, приводит
историю нескольких громких дел, связанных с фальсификацией  картин Ван Гога,
а  также  останавливается  на  отношении к  его  творчеству  в  гитлеровской
Германии.

     Нидерландский писатель Йохан П. Натер  родился в 1927 году и  в течение
ряда лет преподавал в университете голландского города Гронинген. Он написал
около десятка книг, в основном, на исторические темы.



     1. Введение. Хронология жизни
     2. Зюндерт -- Гаага -- Лондон: март 1853 -- декабрь 1876
     3. Дордрехт: январь 1877 - май 1877
     4. Амстердам: июнь 1877 -- ноябрь 1878
     5. Боринаж, Евангелие по Винсенту: декабрь 1878 -- апрель 1881
     6. Кей и Син: май 1881 -- август 1883
     7. Дренте-Нюэнен: сентябрь 1883 -- декабрь 1885
     8. Антверпен: декабрь 1885 -- февраль 1886
     9. Париж: март 1886 -- февраль 1888
     10. Арль: март 1888 -- декабрь 1888.
     11. Рассказ Поля Гогена
     12. Ухо
     13. Арль: январь 1889 -- май 1889. Сен-Реми: май 1889 -- май 1890
     14. Июль 1890: конец.
     15. Винсент и Тео. Нарушенный симбиоз?
     16. Первые критики. Признание.




     1. Последняя болезнь Винсента
     2. Психоаналитический взгляд на жизнь Винсента
     3. Был ли у Винсента сын?
     4. Фальсификаторы
     5. Вырождающееся искусство? Винсент и Третий Рейх




     1853  г.  Винсент  Ван  Гог  родился 30 марта в  Зюндерте, где его отец
служил священником. Винсент - старший сын в семье.

     1857 г. 1 мая родился его брат Тео.
     Он был одним из немногих, кто сумел оценить работы Винсента еще при его
жизни.  Благодаря его финансовой помощи  Винсент смог  в течение многих  лет
заниматься  только живописью.  Долгие  годы  братья вели  переписку.  Письма
Винсента были переведены на ряд языков и изданы во многих странах мира.

     1857 г.  30 июля Ван Гог поступает  учеником в  гаагскую  фирму Гупиль,
занимающуюся  торговлей  предметами искусства. Фирма имела  также филиалы  в
Лондоне и Париже.

     1857-1876 г. Ван Гог работает в разных отделениях фирмы: Лондон, Париж,
снова  Лондон и  снова  Париж. Начальство недовольно  им, и в  конце  концов
увольняет его. В  эти  годы Винсент  становится  глубоко  набожным, все  дни
напролет занят изучением Библии.

     1876 г. Винсент уезжает в Англию. Там он работает помощником учителя --
сначала  в  Рамсгейте,  затем  в Айлворте, где  он  также служит ассистентом
священника.

     1877 г.  Ван  Гог  в  течение  нескольких  месяцев  работает в  книжном
магазине, в  Дордрехте. Но мечта стать пастором, как отец, не оставляет его.
Он решает поступить в Амстердамский университет и переезжает к своему дяде в
Амстердам.

     1878 г.  Винсент  готовится к  сдаче  государственного  экзамена, чтобы
получить  доступ  к  занятиям  в  университете.  Но  освоение  латинского  и
греческого  оказалось  ему не  по силам.  Затем в  течение  трех  месяцев он
посещает школу евангелистов в Брюсселе, но после отказа о предоставлении ему
стипендии оставляет учебу и уезжает в шахтерскую деревню Боринаж в Бельгии.

     1879 г. Ван Гог помогает шахтерам  и их семьям: ухаживает за  больными,
отдает им почти все свое имущество.  Сам он  живет крайне бедно. Он так и не
добивается успеха в чтении проповедей и вновь лишается работы.

     1880 г. Винсент  ощущает новое призвание: он решает стать художником. С
этого времени Тео оказывает ему материальную поддержку.

     1881 г.  Винсент начинает работать в Брюсселе,  но из-за нехватки денег
возвращается  в родительский дом в Эттене. Несколько месяцев спустя, испытав
неудачу в любви, переезжает в Гаагу.

     1882 г. В Гааге Ван Гог усердно  занимается изучением техники рисования
и живописи. Он знакомится с женщиной легкого поведения и дает  ей приют  - в
надежде, что она встанет на правильный путь. Но мечты не сбываются.

     1883  г. Осенью художник уезжает  в  Дренте. Однако уединенная одинокая
жизнь приносит ему  мало  радостей, и в декабре он переезжает в родительский
доме в Нюэнене.

     1881 г.  Винсент рисует ландшафты, крестьян  за работой и на отдыхе. Но
домашние  относятся  пренебрежительно  как к  занятиям  сына, так  и  к нему
самому.

     1885 г. После смерти отца Ван Гог отправляется в  Антверпен,  где берет
уроки  в  Королевской академии искусств.  Его  переводят  в  младший  класс:
согласно мнению учителей он совсем не умеет рисовать.

     1886 г. Художник переезжает  в Париж, где в  продолжение двух лет живет
вместе  с Тео. Тот,  как служащий  фирмы Гупиль,  старается --  несмотря  на
противодействия  начальства -- оказывать  поддержку мастерам новейших  школ.
Винсент между тем все чаще использует в своих полотнах светлые тона.

     1888 г.  Ван  Гог отправляется в Арль, на юг Франции. Здесь он  создает
ряд  своих  знаменитых  картин, отличающихся  богатством цвета и красок.  Он
мечтает основать  в  Арле  союз  живописцев. К  нему приезжает  Поль  Гоген;
художники  живут в одном  доме, ведут общее хозяйство. Но вскоре  между ними
возникают трения.  Гоген уезжает, а Ван Гог -- после известного  инцидента с
отрезанным ухом -- поступает на лечение в больницу.

     1889  г.  Художник,  сам  обеспокоенный своим  психическим  состоянием,
добровольно  поступает  в  приют для душевнобольных в Сен-Реми,  недалеко от
Арля.  В  периоды  между  приступами он  продолжает  усердно  трудиться  над
картинами.

     1890 г. Винсент  чувствует себя  лучше  и посещает в  Париже брата  Тео
(который к  тому времени женился и  стал  отцом). После этого  переезжает  в
местечке  Овер-сюр-Уаз,  недалеко  от Парижа.  Он  по-прежнему  работает  не
покладая  рук. 27 июля  Ван  Гог  стреляет  в  себя из  пистолета и  29 июля
умирает. Несколькими месяцами позже уходит из жизни  Тео.  Двадцать три года
спустя останки братьев будут похоронены в Овере.




     30  марта  1853 года в маленькой  деревеньке Зюндерт  южной голландской
провинции Брабант родился мальчик. Родители дали ему имя Винсент Виллем. Это
был  первый  ребенок местного  реформатского  священника  Теодора  Ван Гога,
появившийся на свет живым. Согласно церковным архивам ровно  за год до этого
- 30 марта 1852 года - в той же семье родился мертвый младенец, которого под
именем  Винсента похоронили  на местном кладбище. Так что, выражаясь  языком
психологии,  Винсент  Виллем  был  ребенком,  заменившим  другого,  умершего
(replacement child). Некоторые  психиатры  убеждены, что  это обстоятельство
оказало огромное влияние на всю жизнь Ван Гога, чьи детские и юношеские годы
прошли как бы в тени его покойного брата, носящего то же имя, что и он.
     В деревне Зюндерт жило около шести тысяч человек. Примерно сто двадцать
из них  были прихожанами реформисткой  церкви,  где  Теодор  Ван  Гог служил
духовным  наставником. Должность почетная, но денег  приносила мало: слишком
малочисленна была паства. Ван Гог-отец не был выдающимся проповедником, хоть
и  пользовался  искренней любовью прихожан.  Его  часто переводили из  одной
деревни  в другую, но  так никогда и не повысили в должности. В семье  кроме
Винсента   Виллема   было   еще   три   дочери:   Анна   (род.   17-2-1855),
Елизавета-Губерта (род. 17-2-1859),  Виллемина-Якоба (род. 16-3-1862)  и два
сына Теодор (род. 1-5-1857) и Корнелис (род. 17-5-1867).
     Винсент  посещает  местную  школу,  но  уровень  преподавания  там  был
недостаточно высок для сына священника. В двенадцатилетнем возрасте мальчика
отправляют в Зевенберген, где он два года учится в протестантском интернате,
пользующемся хорошей  репутацией. Затем  Винсент переезжает  в Тилбург,  где
поступает  в  единственную в  Брабанте  среднюю  школу, носящую  имя  короля
Вильгельма. Но пробыл там недолго. 9 марта 1868 родители забирают его домой.
Почему? Одна из загадок жизни художника, которых особенно много в период его
детства.  О ранних  годах  Ван  Гога  сохранилось мало  сведений.  Известно,
например, что его считали  трудным ребенком, но  учеником он  был прилежным.
Есть  предположение, что родители не могли оплатить учебу сына, потому тот и
вынужден был уйти из школы.  Но  остается  непонятным,  почему это произошло
внезапно, в середине учебного года.  Трехгодичное среднее образование давало
в  то  время довольно неплохие возможности, а Винсент не закончил и  второго
класса.
     Итак, по неясным причинам юный Ван Гог остается в  родительском доме до
начала  августа 1869  года,  а затем в шестнадцатилетнем возрасте отбывает в
Гаагу, но не  ради продолжения учебы. Он поступает учеником в фирму Гупиль и
Ко. Это интернациональное предприятие по  торговле предметами искусства было
основано в 1827  году  Адольфом Гупилем,  а позже управление  перешло  к его
зятьями  Буссоду  и Валадону. В Париже располагались контора фирмы,  галерея
живописи на бульваре Монмартра и магазин на  площади  Оперы. Кроме того были
филиалы в Лондоне, Брюсселе, Гааге и Америке.
     Дядя будущего живописца, которого  тоже звали Винсент, занимал солидную
должность в нидерландском  отделении фирмы. Он  и  уговорил  шефа, господина
Х.С.Терстеха,  принять на работу  племянника (хоть тот  и  не  имел должного
образования)  и обязался обучить его тонкостям профессии. Юноша приступает к
работе, и вполне  успешно: начальник,  который  всего  на восемь  лет старше
своего  подопечного,  доволен  им,  да  и  покупатели  относятся  к  нему  с
симпатией.

     В то  время  торговля  художественными полотнами  переживала  небывалый
подъем.  В  основном продавались  медные гравюры  и фотогравюры, сделанные с
картин известных мастеров, а в конце девятнадцатого века  к ним  прибавились
хромотипии (цветные отпечатки).
     В Гааге Винсент поселился у семьи Рооз: людей милых и доброжелательных,
но  без  особых  интеллектуальных  претензий.   Молодого  человека  навещает
четырьмя годами младший  брат Тео,  а в  августе 1872  года будущий художник
пишет ему письмо,  что положило начало обширной переписке братьев, сыгравшей
впоследствии  неоценимую  роль  в истории  искусств.  Спустя год  Тео  также
поступит на службу в брюссельский филиал фирмы Гупиль и Ко.
     Много  лет  спустя  один  знакомый семьи  Рооз  вспоминает  свою первую
встречу  с  молодым Ван  Гогом. "Это был  вечер перед Новым годом, и я зашел
навестить  знакомую  семью, где Винсент  снимал  комнату. Когда я вошел,  то
сразу увидел  его сидящим  у камина. Он невозмутимо отрывал  один  за другим
листы из какой-то церковной книги, очевидно, полученной от отца, и бросал их
в огонь. Он был тогда убежденным атеистом, как это  часто случается с детьми
священников,  воспитанных  в  строгой  вере.  Все  лицо   его  было  усыпано
веснушками  и  показалось  мне  скорее  слащавым,  чем  привлекательным  или
значительным".

     В июне 1873 года Винсента переводят в лондонский филиал фирмы. Жилье он
находит в  доме семьи  Лойер. Хозяйка, вдова священника Урсула Лойер, вместе
со  своей  дочерью  Евгенией  содержит школу для мальчиков. У Лойеров  царит
теплая, уютная атмосфера, что очень импонирует  Ван  Гогу. Он чувствует себя
счастливым в  этой семье  и вскоре  влюбляется в девятнадцатилетнюю Евгению.
Это было  его первым  серьезным  чувством  и  одновременно  первым  глубоким
разочарованием. Когда Винсент наконец решается сделать  предложение, девушка
сообщает ему, что в тайне помолвлена с другим. Для молодого  человека, никак
не  ожидавшего отказа, это  сообщение прозвучало подобно грому среди  ясного
неба.  Он понятия не имел, что у Евгении уже есть жених, ведь она никогда об
этом не говорила. Еще недавно полный радужных надежд, Ваг Гог чувствует себя
одиноким и никому не нужным.  В июне 1874 года он возвращается к  родителям,
но  спустя несколько недель  снова оказывается  в  Лондоне. Его сопровождает
сестра  Анна, которой удается найти место учительницы французского (несмотря
на  то,  что  незадолго  до  этого  она провалилась  на  экзаменах по  этому
предмету!).
     Винсент снимает комнату в пансионе по адресу Нью Кеннигтон Роад 395 и с
неожиданным рвением углубляется в  изучение Библии.  Живет уединенно,  почти
затворником. Именно  в  это  время в нем происходит  духовный  переворот: он
становится фанатично верующим. В  октябре  1874 года благодаря хлопотам дяди
юноша  получает назначение  в Париж.  Семья  надеется, что  жизнь  в  шумном
оживленном городе поможет ему избавиться от тоски и выйти из затворничества.
Но это  не  происходит -  напротив,  Винсент весьма  недоволен  переменой по
службе и прерывает переписку с родительским домом. В декабре он возвращается
в Лондон. В то время Ван Гога -- где бы он ни был -- полностью поглощают два
занятия: чтение Библии  и упражнения в рисовании: из-под его  рук появляется
бесчисленное  множество набросков  и  эскизов. "По-моему, это  замечательные
работы, и они очень важны для него", - писала мать художника.  Большая часть
ранних рисунков, к сожалению, не сохранилась.
     Сбыт предметов искусства уже не приносит Винсенту удовлетворения,  в то
время как само искусство вызывает его живейший  интерес.  Он коллекционирует
репродукции,  посещает  выставки  художников  -  как  старых,  так  и  новых
направлений. Против желания молодого  человека фирма снова направляет его из
Лондона в  Париж  - в  качестве сотрудника  картинной  галереи.  Но торговля
совершенно  не интересует Ван Гога, ему претят переговоры с коммерсантами, к
тому  же он не хочет продавать картины, которые не  нравятся ему самому. При
каждом  удобном  случае  он  уединяется  в  своей  комнатке  на  Монмартре и
углубляется в любимую Библию. В конце концов, 1 апреля 1876 года, начальство
его увольняет.  Винсенту не могут простить,  что  в период  рождественских и
новогодних  праздников -- самое  бойкое для  торговли  время --  он забросил
работу, а когда ему  это  поставили  в  упрек,  даже  не извинился  за  свою
безответственность. Хотя  само  увольнение  мало  расстроило  Ван  Гога,  он
подавлен,  безразличен  ко  всему  и  даже  почти  забросил рисование.  Зато
становится все набожнее, беспрестанно цитирует окружающим Библию, и даже тон
его  писем  стал напоминать проповеди.  Винсент  много читает,  и  не только
церковные   книги:  его  привлекает   французская,  немецкая   и  английская
литература.
     Он возвращается в Голландию и несколько недель  проводит в родительском
доме,  в  местечке  Эттен, очередном  месте  службы  отца.  Но остается  там
недолго.  В  середине  апреля 1876  года он уже  в Англии, в Рамсгейте,  где
преподает  в  школе  преподобного  Вильяма  П.  Стоука.  Наряду  с  этим  он
ответственен за  взимание платы  за  учебу. Обходя крестьянские дома,  чтобы
собрать  деньги,  Ван  Гог  сталкивается  с чрезвычайной  бедностью  жителей
восточной  части  английской столицы,  где  в основном проживали  семьи  его
учеников.  Он  поражен  увиденным.  Сострадание  к  несчастным   и  глубокая
религиозность  порой толкают его на странные поступки.  Как-то его  навестил
сослуживец брата Тео, которого поразила убогая обстановка комнаты  Винсента.
Тем не менее тот непременно хотел передать брату посылку: "Здесь немного, но
это все, что у меня есть". Когда в  Гааге Тео развернул конверт, то увидел в
нем большую грушу.
     В начале июля Винсент переезжает  в местечко Айлворт, на  берегу Темзы,
недалеко от Лондона, где  дает уроки в  интернате для мальчиков.  Но ему уже
мало  одного  преподавания,  он  становится  еще  и  помощником  священника.
Удивительно, как юноша двадцати трех лет с неоконченным средним образованием
решается вести церковные службы и даже читать проповеди на едва знакомом ему
английском языке. При этом он, подобно своему отцу, не обладает особым даром
красноречия.
     Рождество 1876 года Винсент проводит в родительском доме, и на семейном
совете мать и отец решают, что их сыну больше нечего делать в Англии, ведь и
в Нидерландах он сможет  найти работу.  На этом кончился английский период в
жизни Ван Гога. Продолжался он недолго, но оставил глубокий след в его душе.




     Родственники усердно ищут новую работу для Винсента, и вновь все тот же
дядя  добивается  успеха. Благодаря  его усилиям  будущий художник  получает
место  бухгалтера  в  книжном  магазине  в  Дордрехте.  Директором  (а также
совладельцем)  магазина  был господин Браат. Хотя Ван  Гог пробыл  там всего
четыре месяца, сотрудникам и соседям он запомнился.
     В 1913-1914 годах известный нидерландский журналист Йозеф Бруссе провел
исследование  о  дордрехтском  периоде  жизни Ван  Гога.  2  июня  1914 года
журналист  опубликовал отчет  о  своих  изысканиях в  газете  "Роттердамские
куранты". Бруссе удалось встретиться  с  сыном  бывшего директора  магазина.
Браат-младший рассказал примерно следующее:
     "Никому  и в  голову  не  могло  прийти, что  Винсент  Ван Гог обладает
каким-то  особым  талантом.  Своим родителям он доставлял порядочно  хлопот,
семья совсем  с  ним замучалась. Он уже  успел поработать  в фирме Гупиль  в
Гааге,  в Лондоне и в Париже, но  почему-то  нигде не удерживался  и  всегда
снова возвращался  домой. Собственно,  в  нашем магазине рабочих рук  вполне
хватало, но за Винсента уж очень хлопотали, вот отец его и принял. (...) Его
часто заставали  --  в  рабочее-то время! -- за  переводом Библии  на разные
языки:  французский,  английский,  немецкий  голландский.  Свой  перевод  он
записывал в четыре колонки. А то он  рисовал: обычно какие-то крючки, иногда
напоминающие очертания дерева. Никто из нас не видел в этих набросках ничего
примечательного. Так что толку от него было ... сами понимаете.
     Честно говоря, особой симпатии  я к нему никогда не  испытывал. Человек
он  был  не  очень  приятный,  глаза  всегда  прищуривал, сторонился  людей.
Производил  впечатление  чудака. Припоминаю,  что  он всегда  носил  высокую
шляпу,  которая  вызывала  у  меня странное чувство: казалось, стоит  до нее
дотронуться, и края отпадут. А уж до чего был высокомерен, наверно, в Англии
набрался! Правда, никогда не отказывал в помощи. Силен был что надо, хотя по
виду не скажешь. Его точного возраста я не знал, а угадать и не пытался: так
не похож он был на других. По  воскресеньям он посещал церковь, а по рабочим
дням приходил на службу, как и  все остальные, в восемь  часов. В час уходил
домой обедать, в три возвращался. У него совсем не было друзей. Он постоянно
был  занят  собственными мыслями,  много гулял по  острову, всегда  в полном
одиночестве.  Свой  альбом  для эскизов никому  не  показывал,  да и  вообще
говорил мало. Отшельник, иначе не скажешь!
     Однажды  он  мне  сказал  'Хочу,  как  отец,  стать пастором!' 'Что ты,
парень, - предостерег я  его, - подумай: твой батюшка за столько  лет службы
почти ничего не  достиг'. Пожалуй,  это был единственный раз, когда Ван  Гог
при мне вышел из  себя. Он стал кричать, что его отец занимается благородным
делом, что тот настоящий проповедник, и все в таком духе.
     Вскоре после  этого Винсент перебрался  в  Амстердам, чтобы зубрить там
греческий и  латинский. С тех пор я его  не видел.  Больше  ничего  не  могу
прибавить. Но может, господин Рейкен сообщит вам что-то  еще. Он живет здесь
рядом, напротив. Винсент снимал у него комнату".

     Господин Рейкен  тепло  принял  Бруссе. Бывший  бакалейщик,  крепкий  и
бодрый для  своих  лет, Типичный  рантье  с  бакенбардами  и трубкой, хорошо
помнил Ван Гога. "Это был странный жилец. Жил  затворником. Часто не являлся
к столу  и все слонялся где-то по улицам.  Моя  супруга заботилась  о нем от
чистого сердца:  она была истинной матерью для наших  квартирантов. Когда он
наконец приходил домой, она  старалась  услужить ему как можно лучше.  А  от
него никогда не знаешь, что ожидать. Например, обед он считал излишеством. А
эти ночные шатания по дому! Разумеется, свечи он покупал сам, не жечь же мне
лампы сутки напролет: керосин тоже стоит денег. К тому же я опасался пожара.
Все наши обитатели сходились во  мнении, что юноша не  в себе.  И вот, что я
еще скажу: если его картины сейчас в ходу, так  значит, их покупают такие же
ненормальные, как он сам".

     Бывший квартирант  господина Рейкена,  Горлитц, сохранил более теплые и
доброжелательные  вспоминания о  Винсенте. От него Бруссе  услышал подробный
рассказ:  "Я  тогда  был помощником  школьного  учителя  и  снимал  жилье  в
Дордрехте.  Как-то  хозяин  сообщил, что  взял в  дом еще  троих  жильцов  и
попросил  меня  разделить  комнату с одним из них, иначе  на  всех не хватит
места.  Я  согласился,  и моим  соседом  стал господин  Винсент Ван Гог, сын
священника из Эттен-Лейра. Он служил бухгалтером в книжном  магазине. Что-то
было в нем чужое, как будто он  явился с другой планеты.  Весь  в веснушках,
рот кривой, волосы рыжие, колтуном, в общем, красотой не отличался. Но когда
говорил  о  вере  в  Бога или искусстве (а он любил подобные разговоры),  то
загорался огнем, глаза его  блестели,  он весь преображался, можно  сказать,
даже красивым становился.
     Поскольку  мы  жили в  одной комнате, я видел его  ежедневно. В  девять
вечера он возвращался из конторы, зажигал деревянную  трубку и усаживался  с
Библией.  Трудился  ревностно:  выписывал  тексты,  делал заметки.  Как-то я
сказал ему: 'Эй, Ван Гог, уж очень ты усердствуешь, отдохнул бы немного!'  В
ответ он взглянул  на меня со своей особой улыбкой, одновременно печальной и
насмешливой:  'Ах, Горлитц, Библия для меня -- утешение и  опора,  это самая
прекрасная книга  из  тех, что я  знаю! Выполнять заветы Христа  --  вот моя
жизненная  цель'.  Так  он сидел  до  ночи  за  своим  талмудом, а  то читал
Катехизис или Новый завет. Только эти три  книги  я у него и видел. В час он
шел спать и  засыпал за чтением Библии, которая всю ночь лежала  рядом с ним
на подушке. По утрам я расталкивал его, чтобы он не опоздал на работу.
     Он  был скромным до стеснительности. Один  раз  -- мы тогда знали  друг
друга  около  месяца -- он обратился  ко  мне со своей застенчивой  улыбкой:
'Горлитц, если  бы ты захотел, то мог  бы оказать мне необыкновенно  большую
услугу'.  'Охотно, если смогу'.  "Видишь  ли,  ведь ты хозяин нашей комнаты,
разреши мне повесить на стену библейские картинки'. Конечно,  я не возражал,
и он тут  же с  лихорадочной торопливостью приступил к работе. Через полчаса
все  стены  были  увешаны  библейскими  сюжетами,  и  над  каждым  рисунком,
изображающим  Христа,  Ван  Гог  подписал:  'Всегда  в  печали,  всем  дарит
радость'. Наверно, эти слова выражали его собственное настроение. В один  из
церковных праздников, кажется, в Пасху он  украсил портрет Христа пальмовыми
листьями. Я  и сам, разумеется, был воспитан в вере,  но набожность Винсента
изумляла и трогала меня. По воскресеньям он трижды ходил  в церковь, точнее,
в  три  разные:  римско-католическую, протестантскую  и  приход  янсенистов.
Бывало, мы над ним посмеивались: 'Как же, Ван  Гог, ты ходишь в три церкви -
и такие разные!', на что он отвечал: 'Да, это так, но в какой  бы обители  я
не был, я вижу там Бога. Неважно, кто читает проповедь, и какую, ведь дело в
самом духе Евангелия, а его я  нахожу в каждом храме'. До сих  пор помню его
счастливое лицо, когда ему наконец удалось заполучить меня в спутники. Когда
мы  возвращались, он спросил: 'Ну,  убедился,  что прекрасные  своды и звуки
органа гораздо лучше, чем твоя  вечная  сигарета  и  кружка пива? Пойдешь со
мной снова?' Отказать ему было трудно, и я стал часто сопровождать его.
     Бывало,  Ван Гог предлагал нам -- мне и другим квартирантам -- почитать
вслух. Мы обычно соглашались, чтобы не обидеть его, вот только самый младший
из  нас  не  упускал  случая  его  подразнить:  прерывал чтение язвительными
замечаниями или пытался рассмешить  нас, строя уморительные гримасы. Однажды
я  сказал  Винсенту:  'Оставь  этого  парня   в  покое,  ему  ведь  лишь  бы
посмеяться'. Но тот ответил: 'Ничего,  Горлитц, пусть веселится,  он еще  не
созрел.  Но если  мое  чтение  заставит  его  хотя  бы  на  несколько  минут
задуматься  о  Боге,  то  мои  старания  будут  вознаграждены  сполна'.  Да,
рассердить Ван Гога было  непросто! Он жил,  как святой,  и был  неприхотлив
подобно монаху. За обедом мы  ели с аппетитом голодных волков, но он -- нет!
Мяса не употреблял, разве что маленький  кусочек по воскресеньям, да и то --
по настоянию хозяйки.  А так, четыре картошки,  еще какие-то овощи и немного
мясной подливки составляли его  трапезу.  Если  мы уговаривали его  питаться
получше ради собственного же здоровья, он говорил: 'Ах,  все телесное -- это
не так  важно. Растительной пищи  мне  вполне достаточно, в мясе  же я  вижу
ненужную роскошь'.
     Как-то в субботу мы с ним и еще одним квартирантом вышли прогуляться, и
нам повстречалась бездомная собачонка  -- худющая, облезлая, глаза жалобные,
голодные. У Ван Гога была какая-то мелочь - все его деньги, ведь дело было в
конце месяца. Так  вот, купил он для этого пса две булочки  за пять центов и
радостно наблюдал, как тот  слопал их до последней крошки. Потом  вернулся к
нам  и  объявил:  'Знаете,  что  собака  мне сказала? Что  ей очень  хочется
добавки'. И  купил ей  еще  хлеба.  Теперь  ему  не оставалось денег даже на
табак: единственное удовольствие, которое он себе позволял.
     Но  как  прилежно  не  трудился  этот  парень, как не  пытался казаться
довольным и веселым, жизнь у  него была нелегкая.  Сидя  в конторе  за своим
бухгалтерским  столом,  он читал, переписывал проповеди, псалмы,  библейские
тексты. Он пытался совмещать это занятие с  работой, в чем плохо преуспевал.
К тому же оказалось, что  торговец из него никакой. Наряду с бухгалтерией  в
его  обязанности  входило  обслуживание  покупателей.  Бывало, что  Ван  Гог
уговаривал богатую даму, приценивающуюся  к дорогой гравюре, купить  другую,
гораздо  дешевле,  в которой  он  сам видел  какую-то особенную ценность. За
такой некоммерческий подход  к делу его ругали, а это причиняло ему  боль. Я
не мог понять, почему он не бросал службы. Но Винсент  как-то  сам объяснил:
он не  хотел больше  обременять своих родителей, ему давно  пора было самому
зарабатывать на  хлеб, а в Лондоне и  Париже  он уже  потерпел неудачу. 'Да,
Горлитц, -  прибавил  он,  - я здесь зарабатываю столько же, сколько прежний
бухгалтер!'   Это  было,   конечно,  не  так,  его  опытный  предшественник,
несомненно, получал, больше, но я не стал разрушать иллюзии бедного парня.
     Пристрастие  Ван Гога  к  религии  день  ото  дня  становилось сильнее.
Однажды он пригласил меня к своим родителям в Эттен-Лейр. Помню, его матушка
спросила: 'Господин Горлитц,  как живет мой Винсент? Мое сердце не  спокойно
-- пожалуйста, не скрывайте ничего!'  Я ей ответил: 'Госпожа Ван  Гог,  если
говорить честно, работа у  Винсента не ладится, а призвание его в другом - в
религии'. Вскоре после этого -- может, мои слова ускорили события - Ван  Гог
объявил родителям, что больше не в силах  заниматься торговлей и  мечтает об
одном:  проповедовать.  А  мне он до этого часто говорил, что свои проповеди
хотел бы читать самым нищим и угнетенным.
     Вскоре  Винсент покинул Дордрехт и переехал в Амстердам, в  дом  своего
дяди.  Ему  предстояло  изучать латынь,  что  наверно  трудно  дается в  его
возрасте. Больше я его никогда не видел".




     Чтобы поступить в Амстердамский университет на теологический факультет,
Винсенту  нужно было  сдать государственный экзамен. Трудное  испытание  для
юноши,  не  окончившего  среднюю  школу!  Для  подготовки  к   нему  Винсент
переезжает в  Амстердам, где его родственник,  Иоганнес Ван  Гог, предлагает
ему приют в своем доме. Иоганнес,  известный  в  Голландии  морской  офицер,
принимавший   активное  участие  в  подавлении  восстаний   в  индонезийских
нидерландских колониях,  свел Винсента  с  другим родственником,  господином
Стриккером,  служившим  протестантским  священником  в  одной  из  столичных
церквей. Тот в свою очередь познакомил молодого человека с Маурицем Мендесем
Да Коста, известным учителем-богословом.
     Да Коста был, несомненно, яркой личностью.  Он родился 16 мая 1851 года
в  Амстердаме.   Уже  в   шестнадцать   лет,   благодаря   своим  выдающимся
способностям,  поступил в университет. После защиты кандидатской диссертации
по древним языкам  на науку у него почти оставалось времени, поскольку более
пятидесяти  часов  в неделю  он  уделял  частным урокам.  Тем не  менее  ему
присвоили несколько  ученых премий.  Он также был  знатоком истории  театра,
чему посвятил несколько книг.  Среди его друзей  были  известные ученые Хейн
Букен, Виллем Клоос и Лодевейк Ван Дейссел.
     Свои воспоминания о Ван Гоге Да Коста опубликовал в декабре 1910 года в
голландской газете "Главные новости". Он писал:
     "Кажется, это было в 1877 году,  когда господин  Стриккер попросил меня
подготовить Винсента,  сына священника Теодора  Ван Гога, к  университетским
экзаменам.  Он  предупредил,  что мой будущий ученик, замечательный  в своем
роде юноша,  отличался разного рода  странностями.  Меня  это  нисколько  не
оттолкнуло,  тем  более  что Стриккер говорил о своем молодом родственнике с
нескрываемой любовью и теплотой.
     Наше  первая встреча  - очень важное событие для  учителя и ученика  --
оправдала   все   мои  ожидания.   Молодой  человек,   поначалу   угрюмый  и
неразговорчивый,  постепенно оттаивал. Его лицо, несмотря на спутанные рыжие
волосы и  множество веснушек,  я нашел симпатичным. (...). Я быстро завоевал
его доверие и мы вскоре стали друзьями, ведь он был всего на пару лет моложе
меня,  а мне тогда  было  двадцать  шесть. Он был рьяным учеником,  с ясными
целью  и  намерениями,  и  вскоре  достиг таких успехов, что  мог переводить
несложные латинские тексты, а потом и читать Томаса Кемписа в оригинале. Его
занятия  по  математике с другим преподавателем также проходили успешно. Вот
только греческие глаголы никак ему не давались.
     'Мендес, - говорил он, (мы обращались друг к другу по имени), - неужели
ты, в самом деле, убежден, что мне  необходимы эти немыслимые  правила? Ведь
все, что я  хочу  -- это  примирить бедных, обделенных созданий с их  земным
существованием!' Конечно,  как  учитель, я не мог с  ним согласиться, хотя в
глубине  души и признавал его правоту. Но Винсент не  отступал и уверял, что
'Путешествие пилигрима' Джона Буньяна, Томас Кемпис и перевод Библии -- все,
что  ему нужно. Не знаю, сколько раз он мне это высказывал, и сколько  раз я
обращался за  советом к  его  дяде, господину Стриккеру,  который  неизменно
настаивал на продолжении занятий.
     Бывало,  Винсент  приходил  ко  мне  с  признаниями,  которые  человеку
непосвященному  показались  бы  весьма странными: 'Мендес, я  снова применил
кнут'  или  'Мендес,  я опять провел ночь  во дворе'.  Это было своего  рода
самобичеванием: он сам наказывал себя, если решал, что плохо выполняет  свои
обязанности, или что его мысли недостаточно благочестивы и правоверны. Тогда
он шел в постель с плеткой и колотил себя по спине. А то решал, что не имеет
права  спать в постели, и ночью  незаметно выскальзывал из дому. Проживал он
тогда  у  своего  дядюшки   Иоганнеса  Ван  Гога,   директора  и  коменданта
амстердамского мореходства, в  доме большом и богатом.  Так  вот, выходил он
поздно  вечером на улицу  и бродил, пока слуги не закрывали  дверь на ночной
замок,  чтобы  не  поддаться  соблазну  вернуться.  Поэтому  ему  ничего  не
оставалось, как ночевать в  сарайчике, на полу, без  постели и одеяла.  Даже
зимой он не щадил себя: очевидно, хотел довести телесные лишения до предела.
     Он хорошо знал,  что я не одобряю  такого рода поступков, и более того,
каждый раз искренне расстраиваюсь. Поэтому, желая подбодрить меня, Винсент -
после  рассказа  о  своих  добровольных  мучениях  -  приносил  мне  букетик
подснежников,  которые  собирал  на Восточном  кладбище. Он  и сейчас у меня
перед глазами... Из  окна  своей  студенческой  комнаты я  наблюдал,  как он
шагает по мосту, пересекает  площадь. Он был без пальто (еще одно проявление
аскетизма), одной  рукой  прижимал к груди стопку книг,  а в  другой  держал
цветы. Голова его была немного наклонена направо, а на лице выражалась такая
грусть, что  не  могу подобрать  слов  для  описания. Поднявшись наверх,  он
заговаривал со мной своим  особенным, глубоко печальным голосом: 'Не сердись
на  меня, Мендес. Вот я принес тебе цветы за то,  что ты всегда  так добр ко
мне'. Конечно, по-настоящему сердиться на него было невозможно. Так думал не
только  я,  но  и  каждый,  кто  знал,  как болит  его  душа о несчастных  и
обездоленных, и как он  хочет им помочь. Бывая в доме моих родителей, он был
особенно внимателен  к  моему  глухонемому  брату.  И еще  он всегда находил
доброе словечко для тети. Она была  инвалидом, с трудом  изъяснялась и плохо
понимала других.  Над ней обычно  надсмехались, она  же  сама старалась всем
угодить. Всегда спешила открыть Винсенту входную дверь, чтобы приветствовать
его словами: 'Добрый день, господин Ван Горт!'. 'Мендес, - говорил мне часто
Винсент, - хоть и твоя тетя неверно произносит мое имя, душа у нее чистая, и
она мне глубоко симпатична'.
     Если  после нашего урока я никуда не спешил, он оставался  побеседовать
со мной,  и  часто предметом нашего  разговора  была  его  прежняя профессия
торговца  предметами искусства.  У него  с того времени сохранись  несколько
гравюр и литографий, и бывало,  что  он  дарил мне ту или другую, но в каком
состоянии! Белые края  были сплошь исписаны  цитатами из Библии, иногда  они
находили даже на изображение.
     Ни я, ни кто-либо другой и  подумать в то время не мог, что в  Винсенте
живет талант великого мастера цвета. Припоминаю лишь один  эпизод, говорящий
о требовательном художественном вкусе молодого Ван Гога. Однажды я решил  на
заработанные  мной  деньги,  которыми весьма гордился, купить взамен старого
потрепанного  ковра  новый.  Винсент,  увидев  яркие,  кричащие  цвета  моей
обновки,  вдруг  сказал: 'Мендес, я от тебя такого  не ожидал.  Неужели этот
нравится тебе больше старого, хоть и потертого?'. И  Мендесу, действительно,
стало стыдно: его младший друг был прав!
     Наши занятия продолжались около года, пока я не понял,  что как бы  мой
ученик  ни старался, вступительных  экзаменов ему не выдержать. Он  сам  был
того же мнения, и с его согласия я рассказал об этом дяде Иоганнесу.
     После  нашего  сердечного расставания --  Винсент уехал в Боринаж -- мы
больше  не виделись.  Он послал  мне одно письмо, я ответил,  и с тех пор --
ничего".




     В  июле  1878  года  Винсент возвращается  в  Эттен. Несмотря на  новую
неудачу,  он  по-прежнему  убежден,  что  его   призвание  --  проповедовать
Евангелие. И снова помогает семья:  благодаря посредничеству отца,  молодого
человека принимают в школу евангелистов в Брюсселе с  испытательным сроком в
три  месяца.  Но  по  истечении  его,  в  ноябре,  Винсенту сообщают,  что в
стипендии   ему  отказано:   совет  преподавателей  счел   его  неподходящим
студентом. Это решение  глубоко  опечалило  Винсента  и его родных. Он  мог,
правда,  продолжать  учебу  при  условии,  что  будет  платить  за  нее.  Но
единственный источник -- скромные  доходы отца. Этого молодой Ван Гог не мог
допустить.  Впрочем,  он  вдруг  теряет  интерес  к тонкостям  теологии:  он
убежден, что вера  не нуждается ни в  богословских изысканиях, ни  в знаниях
латинского. А  именно веру  он и хотел нести в народ.  С этой  целью Ван Гог
решил отправиться в Боринаж, один из самых нищих  шахтерских  округов на юге
Бельгии.
     Винсент  обращается  за поддержкой к  пастору Пьеру  Перону,  секретарю
синода  Евангельского Комитета,  но  тот  хочет сначала  услышать мнение Ван
Гога-старшего.  Узнав,  что отец  одобряет решение сына, он и  сам  выражает
готовность содействовать ему.  Остается  получить  разрешение  на  работу от
комитета.  Уверенный в успехе,  Винсент в  декабре 1878 года отправляется  в
Боринаж.  Его  ожидания  оправдываются:  комитет  назначает  его  помощником
проповедника с испытательным сроком в полгода и заработной платой 50 франков
в месяц. Хотя это  были  нищие  деньги - ведь 30 франков из них он платил за
жилье  - Винсент  несказанно  рад. Он с рвением приступает к  работе. В  его
намерения входят не только читать  проповеди и давать уроки по Евангелию, он
также  хочет ближе познакомиться  с жизнью  шахтеров, делить  с  ними беды и
невзгоды.
     Он пишет брату (письмо No129):
     "От  спуска в шахту у меня остались  жуткие  воспоминания.  Я  сидел  в
своего рода корзине  или ведре, мне  казалось, что я опускаюсь в колодец, но
глубина  этого  колодца --  500-700 метров. Если  поднять голову, то увидишь
лишь крошечную частичку дневного света, напоминающую  звездочку  в кромешной
тьме. (...) Рабочие, хоть к этому и  привыкли, порой тоже ощущают при спуске
ужас  и  содрогание. Вполне могу это  понять. Недавно я совершил  любопытную
прогулку, а  именно пробыл в шахте  шесть  часов,  причем, в одной из  самых
опасных шахт с названием Маркасс. Свою дурную славу она получила, потому что
там  гибло  много  людей:  одни  срывались  при спуске или  подъеме,  другие
задыхались из-за нехватки воздуха, третьи гибли при взрывах или обвалах. Это
мрачное место,  и при взгляде на него невольно думаешь о смерти или о чем-то
страшном, неведомом. Шахтеры,  бледные  и исхудавшие  от лихорадки, выглядят
изможденными  и рано постаревшими, их жены  -- высохшими и увядшими.  Вокруг
шахты разбросаны жалкие жилища, несколько почерневших  деревьев, кучи навоза
и шлака, горы  пустой породы. Марис создал бы из этого великолепную картину.
(...)
     Итак, мы  спустились на 700 метров глубины и оказались в одном из самых
потаенных уголков преисподней.  Представь  себе забои:  ряд  камер в длинном
узком коридоре.  В  каждой  рабочий  в длинном  плаще из рогожи  -- грязный,
черный, как трубочист. При скудном свете лампочки он отбивает молотком кусок
угля.  Некоторые работают стоя, другие  - лежа  на земле. Все это напоминает
огромный  улей  или  диковинную   подземную  тюрьму.  Можно  еще  вообразить
бесконечную  шеренгу  ткацких станков.  Или ряд потухших  печей,  в  которых
крестьяне  пекут хлеб. И  все же наиболее точный образ: склеп, в каждой нише
которого  захоронение.  Проходы похожи на дымовые трубы  в домах брабантских
крестьян,  а  вода  просачивается  отовсюду.  Свет  от  лампочек  отражается
удивительным  образом,  как  в  сталактитовой пещере.  Наряду с  отбойщиками
трудятся   грузчики:   они   закладывают   уголь   в  маленькие   вагончики,
передвигающиеся  по рельсам словно трамваи. Их везут  дети --  как мальчики,
так  и  девочки. Не  поверишь:  здесь на  семисотметровой глубине есть  даже
конюшня: семь  старых  кляч  отвозят  вагонетки с  углем на  так  называемый
рудничный  двор,  откуда  их потом поднимают на поверхность.  Другие рабочие
заняты восстановлением старых штолен, креплением или проходкой новых".
     Сначала Винсент служит проповедником в деревне Потюраж, а в январе 1879
года синодальный комитет направляет его на  шесть месяцев в соседнюю деревню
Васмес.  Крайняя  бедность  местных  жителей  производит  на Ван  Гога такое
глубокое впечатление, что он готов  отдать неимущим все, что имеет, и  стать
беднее самого нищего шахтера.  Весной на  шахте происходит авария, и Винсент
принимает активное участие в спасательных работах.
     Кроме свидетельств Ван Гога сохранились воспоминания других очевидцев о
труде  шахтеров тех лет.  Вот что сообщает  писатель Луи Пирарад: "... В  те
годы в  Боринаже проживало  30 тыс. шахтеров  и несколько  тысяч  рабочих по
металлу и стеклу.  В шахтах наравне с мужчинами трудилось  3  тыс. женщин, а
также  дети: 2 тыс. девочек  и  2,5  тыс. мальчиков моложе 14  лет, и тысяча
девочек  и 2 тыс. мальчиков  между 14 и 16 годами. Все работали примерно  по
двенадцать  часов  в сутки. Гигиена  и  условия безопасности  были  в  таком
плачевном состоянии, что и представить  себе трудно.  16 апреля и 16 декабря
1879 года  в  одной из шахт произошли  взрывы.  Результат:  сотни погибших и
раненых. Тем, кому удалось выжить, предстояло до конца жизни терпеть мучения
от  полученных  ожогов.  В народе росли недовольства,  начались  забастовки.
Чтобы  предотвратить  беспорядки,  владельцы шахт привлекли  военные  части.
Газеты  призывали  правительство  принять  меры  по  предотвращению аварий и
улучшению условий труда. Но все оставалось по-прежнему".

     Сын владельца трактира в Васмесе, Жан-Батист Денис, хоть в те времена и
был  еще  ребенком,  хорошо  помнит  с  Ван  Гога:  он  часто  видел  его  и
разговаривал с ним.
     "Наш молодой друг Винсент Ван Гог прибыл в  деревню прекрасным весенним
днем. Тогда мы не успели хорошо его разглядеть, заметили только, что одет он
с  иголочки. Но познакомившись  ближе с рабочими  семьями  и увидев  в какой
бедности они живут, Ван Гог без колебаний отдал им всю  свою одежду.  Раздал
все до последнего  - так, что у него  не осталось ни рубашки, ни пары носков
кроме тех, что были  на нем. Тогда он принялся сам шить рубашки из льна. Моя
добрая  мать сказала ему: 'Господин Ван  Гог,  почему вы позволили так  себя
обобрать? Ведь  вы были воспитаны в безупречной голландской семье,  ваш отец
-- священник...' А он на это ответил: 'Я  друг бедняков, каковым был и Иисус
Христос'. Матушка лишь развела руками: 'Ей Богу, вы сумасшедший...'.
     Спустя  несколько месяцев  после  приезда  Ван Гога  в  шахте произошел
взрыв.  Многие  шахтеры получили страшные  ожоги.  Винсент тогда  делал все,
чтобы помочь  пострадавшим, не позволяя  себе  отдохнуть  ни днем, ни ночью.
Белье,  которое  у  него  еще  оставалось,  он разрезал  на  большие  бинты,
пропитывал  их воском  и  оливковым  маслом  и разносил по домам обожженных.
Удивительно, но на его бескорыстие не все отвечали благодарностью. Как часто
приходилось ему  сносить оскорбления от других церковных  служителей!  Но он
по-прежнему проявлял чудеса смирения и великодушия. Даже свою  нищую каморку
Винсент считал слишком шикарной и говорил, что его вполне устроил бы простой
шалаш. Его пищу составляли суп и хлеб с патокой, масла он себе не  позволял.
Однажды после очень жаркого дня разразилась страшная гроза. И что же взбрело
Винсент в голову? Он не побежал под  укрытие,  а встал посреди  поля,  чтобы
любоваться чудом творца. Вернулся домой промокший до нитки".

     Безграничные жертвенность и благородство Винсента, к сожалению, не были
по достоинству оценены его церковным начальством. В 1879 году его уволили. В
заявлении  синодального  комитета  говорится:  "Молодой  голландец  господин
Винсент Ван Гог, призванный -- как он сам уверяет - проповедовать Евангелие,
был принят  к  нам на службу. Однако в течение испытательного  срока  он  не
оправдал  наших  ожиданий.  Если  бы господин Ван  Гог наряду с безусловными
преданностью  и  самопожертвованием,  побуждающих  его  не  спать  ночами  и
отдавать свое последнее имущество  несчастным и обездоленным,  обладал еще и
даром слова, то  его,  несомненно,  можно  было  бы  назвать безукоризненным
евангелистом.  Но к  сожалению,  этим даром,  необходимым для  проповедника,
господин  Ван  Гог  владеет в  недостаточной степени.  По  этой  причине  мы
вынуждены отказаться от его услуг".
     Сын  трактирщика  Денис  так  заканчивает  свой   рассказ:  "Начальство
отстранило нашего друга от работы, он вернулся в Париж, и мы  никогда ничего
о нем больше не слышали".

     В конце  июля  Ван Гог  отправляется  пешком в  Брюссель,  затем решает
переехать в деревню Кюсмес, недалеко от Васмеса. В декабре он наведывается к
брату Тео.
     Новое  поражение -- окончательный отказ от мечты  стать проповедником -
потрясло и  чуть ли не окончательно  сломило Винсента. На девять месяцев  он
полностью погружается  в себя и почти не разговаривает. Но  в этот же период
его  жизнь вновь обретает смысл. Хотя Ван  Гог  и не  отказывается  от своей
крайней   набожности,  он  постепенно  начинает   чувствовать  в  себе  иное
призвание.  Он теперь убежден, что должен стать художником и одинокие зимние
месяцы 1879-1880 годов упорно занимается рисованием.
     Ван  Гог решает отправиться на северо-восток Франции,  в Курьер,  чтобы
посетить  мастерскую  Жюля  Бретона,  пейзажиста,  которым  он  в  то  время
восхищался. Денег у начинающего художника почти нет. В письме  к Тео (No136)
Винсент пишет: "У  меня было десять франков,  но я  потратил  их на билеты и
через неделю остался ни с чем. Пришлось дальше продвигаться пешком, что было
не очень легко. Так я прибыл в Курьер и рассмотрел  ателье Бретона с улицы".
Внешний  вид  мастерской  не   понравился  Винсенту,  показался  холодным  и
враждебным. Внутрь он  так  и  не зашел, не решившись  позвонить,  очевидно,
из-за боязни перед новым разочарованием.
     Обратный путь, без цента в кармане,  был  еще тяжелее. Их письма No136:
"По  дороге мне иногда удавалось  обменять рисунки из моей дорожной сумки на
кусок хлеба. Но когда я  истратил последние десять  франков, то вынужден был
ночевать в открытом поле. Один раз  спал в брошенной телеге, к  утру  совсем
побелевшей  от  инея - хуже места  ночлега не придумаешь! В другой раз  - на
куче  хвороста. Самой удобной  моей 'постелью' оказался стог сена, но дождь,
не  утихавший всю  ночь, не  дал  мне выспаться.  И все-таки именно  в  этой
крайней  нужде я  почувствовал, как  возвращается  ко мне былая  энергия,  и
сказал  себе: 'Что бы ни случилось, я  выстою. Снова возьму в руки карандаш,
который отложил в  минуту глубокой безысходности, и снова начну рисовать!' С
тех пор, мне кажется, все у меня изменилось, я на верном пути, мой  карандаш
уже стал немного послушнее и с каждым днем становится  еще более  послушным.
Долго, слишком долго я пребывал в  полном отчаянии, которое  меня совершенно
опустошило и лишило сил...".
     Чтение  и рисование становятся  отныне  его постоянными  занятиями.  Он
стремится  подражать  стилю Жана Франсуа Милле (1814-1875), который одним из
первых отказался от традиционных портретов  и  ландшафтов и  стал изображать
простых  крестьян, работающих  в  поле. Эти картины имели  явную  социальную
направленность и поэтому считались в те годы революционными.  Винсент просит
Тео  выслать ему репродукции и гравюры,  которые  он мог бы  использовать  в
качестве  образцов. Кроме того он много читает: Диккенса, Шекспира,  Виктора
Гюго, философские  работы гегельянца Михелета  и других. Его жизнь заполнена
трудом и учебой. Из письма No133: "Если я ничего не делаю, не учусь и ничего
не ищу, то я, можно сказать, не существую".
     Но  Винсент  пока  не подозревает, что  затевает  семья.  Отец  и  мать
окончательно потеряли  надежду  на то, что  из старшего  сына выйдет  что-то
путное. Слово "невменяемый" все чаще  звучит  в их  доме.  Старший  Ван  Гог
вынашивает план поместить Винсента в психиатрическую больницу, что в деревне
Гейль,  вблизи  Антверпена.  Здесь  пациенты  за  небольшую  плату  живут  у
крестьян,  а деньги  зарабатывают,  помогая  по  хозяйству  семьям своих  же
докторов и фельдшеров. Этот план, к счастью, не осуществился, но  в какой-то
момент  стал  известен  Винсенту. Художник был глубоко  потрясен,  он  почти
потерял любовь и доверие к семье. Лишь к брату  Тео  он сохранил дружеские и
теплые чувства.




     Благодаря неизменной  финансовой  поддержке  верного  Тео, служащего  в
парижском филиале фирмы  Гупиль и Ко,  в  октябре 1880 года Винсент получает
возможность переехать  в  Брюссель.  Живет  он  очень скромно, в пансионе на
Бульваре  дю  Миди.  Из  письма  No138:  "Питаюсь  в основном  сухим хлебом,
картошкой и каштанами, которые продаются здесь на каждом углу".
     Тео знакомит  брата с голландским  художником  Антоном Ван Раппадом,  и
весной  Винсент  начинает  работать в его  брюссельской  мастерской, копируя
рисунки  из  анатомического  и  других художественных альбомов. Ван  Раппард
моложе своего  ученика  на  пять лет,  но он уже  опытный художник  и хорошо
обеспечен.
     Однако  год  спустя  нехватка  денег вынуждает  Ван  Гога  вернуться  в
родительский дом  в Эттене.  Появление  молодого  художника  в  спокойной  и
небогатой событиями деревне  привлекает  всеобще  внимание,  что  его самого
отнюдь не смущает. Из письма No142: "Обо  мне постоянно судачат: и родные  и
соседи.  Чего только  не наслышишься! Но я  ни на кого не в обиде:  разве им
понять художника! Один крестьянин долго наблюдал, как  я рисую  старый пень,
удивляясь, как можно  заниматься  этим  целый час.  Наверняка,  он счел меня
сумасшедшим...".  Винсент  быстро  продвигается  в искусстве  рисования.  Он
делает  наброски   с   крестьянских   домиков,   сараев.  Рисует   крестьян,
разрыхляющих  землю,  засевающих  поле, отдыхающих после  тяжелой работы  на
стуле у печки. Рисует крестьянок за работой на  ферме или в доме. В качестве
образцов Ван Гог использует  главным образом полотна Жана  Франсуа Милле,  а
также Жюля Бретона,  Фейен-Перрена,  Антона  Мауве, Артца, Йозефа Израэльса.
Все  эти художники изображали простых людей.  Линии и фигуры Ван  Гога часто
грубы  и  беспомощны,  он и  сам  знает,  что его  техника  несовершенна.  И
постоянно работает  над  ней,  изучая  картины  других  мастеров  и  учебные
пособия.
     Но неожиданные жизненные обстоятельства отвлекает его от его  живописи.
Летом, из  Амстердама, в дом Ван Гогов  приезжает двоюродная сестра Винсента
со своим восьмилетним сыном.  35-летняя Кей Вос-Стриккер, семи годами старше
Винсента,   была    второй    дочерью    священника    Стриккера,    который
покровительствовал  Ваг  Гогу  в  период  его  неудачной   попытки  овладеть
латинским. Кей уже три года, как овдовела. Винсент был хорошо знаком с ней и
ее мужем, часто бывал у них в 1877-1878 годах. Теперь, летом 1880, когда Кей
приехала погостить в его  родительский дом, Винсент снова сближается  с ней,
они много  гуляют и разговаривают. Художник безумно  влюбляется  в нее. Сама
Кей,  как ни странно, ничего  не замечает. Она, по всеобщему мнению, все еще
глубоко  скорбит об умершем муже. Так ли оно было на самом деле, неизвестно,
но когда Винсент признается ей в любви, она отвечает  решительным  отказом и
спешно возвращается в Амстердам.
     Какое-то время художник  пребывает  в  растерянности, а потом принимает
роковое решение: не отступать! Он непременно хочет жениться на Кей и уверен,
что ему удастся завоевать ее расположение.  Родители противятся его  планам,
тем более, что брак с кузиной не считается пристойным. Из-за постоянных ссор
между  отцом  и сыном  обстановка  в  доме  священника становится  тяжелой и
напряженной.
     Винсент  посылает  заказное  письмо   господину  Стриккеру  и   едет  в
Амстердам: деньги  на  поездку  он  получает от  брата  Тео.  Ван Гог  хочет
поговорить с Кей, надеясь  --  по  его  выражению -- растопить ее сердце. Из
письма No164,  12 декабря  1881 года:  "Вечером я все ходил по  Кайзерграхт,
искал дом дяди и нашел его. Позвонил, открыла служанка и, объявив, что семья
еще ужинает, все же пустила меня внутрь.  Все  были в сборе кроме Кей, и  на
столе не  стояло  ни одного лишнего прибора. Я понял, что  меня хотят ввести
меня в заблуждение: они намеренно убрали ее тарелку. Какая глупая игра, ведь
я прекрасно знал, что она  дома! После обмена  ничего не значащими фразами я
спросил: 'А где  Кей?' Священник Стриккер  не нашел ничего более умного, чем
повторить мой вопрос жене: 'Мать, где Кей? Та ответила: 'Она вышла'".
     Винсент  не  верит  и продолжает  настаивать  на  встрече.  Однако  его
старания бесполезны, и ответы на вопросы звучат подобно ударам  плетью. "Для
тебя ее  никогда  не будет дома!". "Она  сама сказала  о тебе: ни  за что на
свете!".  "Твои преследования возмутительны!".  Затем  Стриккер объявил, что
написал Винсенту письмо.  Тот попросил прочитать его  вслух,  что  священник
охотно   исполнил.  Послание  напоминало   проповедь,  полную  увещеваний  и
наставлений, Стриккер настаивал на том, чтобы Ван Гог  прекратил  ухаживания
за своей кузиной, забыл ее и взялся, в конце концов, за серьезную работу.
     Из  письма  Винсента  брату (No164): "Наконец чтение  закончилось.  Мне
казалось, что я нахожусь в  церкви,  и  голос проповедника  все возвышается,
словно  он готовится произнести: 'Аминь'.  Это длинное  нравоучение оставило
меня абсолютно равнодушным".
     Художник  глубоко  возмущен  и  обижен.  В  письме   No193,  написанном
несколькими месяцами позже, он  возвращается к тому злополучному вечеру:  'Я
поднес  руку к  зажженной лампе и сказал:  Позвольте  мне  увидеть ее  ровно
столько минут,  сколько я продержу  пальцы на  огне'. Они же в ответ  задули
лампу со словами: 'Ты ее никогда не увидишь'".
     Бурные и  бесплодные  переговоры  продолжались до глубокой ночи.  Семья
Стриккеров предложила Винсенту переночевать у них, от  чего  тот  возмущенно
отказался. Из письма  No193:  "Я сказал  им:  'Если  Кей при моем  появлении
убегает из дому, то мне не подобает оставаться здесь'.  Они спросили:  'Куда
же ты пойдешь?' 'Еще не знаю'. Тогда тетя предложила отвести меня в  дешевую
гостиницу.  И --  представь  себе  --  оба старичка  отправились со  мной по
холодным  туманным  улицам и, действительно, привели меня в хорошее и  очень
недорогое  место.  Они  сами  настояли,  чтобы  пойти  со  мной,  как  я  ни
отказывался.  Эта  бесхитростная  доброта  растрогала  меня,   и  я  немного
успокоился".
     Еще два дня  Винсент остается в Амстердаме и неоднократно встречается с
дядей  Стриккером,  последний  раз в  воскресенье, перед  тем  как священник
отправляется в церковь. Ван Гог умоляет,  настаивает, но бесполезно - он так
и не увидел Кей, казалось, что она бесследно исчезла.
     Позже Винсент  встречается с братом Кей, от  которого  узнает, что  его
отвергли прежде всего из-за бедности. "... И потом я  беседовал с ее братом,
который как официально,  так  и официозно  дал мне  понять, что  все дело  в
деньгах. Официально или официозно  -- неважно,  обе  манеры подлые.  Покинув
Амстердам, я не  мог избавиться от чувства,  что побывал на рынке  рабов.  И
тогда  --  не сразу, а постепенно  -  любовь  умерла  во мне, заменив  место
бесконечной пустоте".
     Отчаявшийся Винсент три дня  бесцельно бродит по  Амстердаму. Из письма
No164,  брату:  "Тогда  я  подумал:  как мне  хотелось бы,  чтобы рядом была
женщина. Я больше не мог жить без любви. Просто без женщины. (...) И вот без
долгих  поисков я нашел, что искал. Она далеко не красива и не молода, в ней
нет   ничего  особенного.  Думаю,  что  я  в  какой-то  мере  возбудил  твое
любопытство. Она  довольно высокая и крепко сложена,  у нее не такие изящные
ручки  как у Кей, ведь  ей приходится  много работать. Но она не  груба и не
вульгарна, и в ней есть что-то очень женское. (...) И вот -- уже не в первый
раз -- я не смог  усмирить в себе влечение и симпатию  к созданиям,  которых
священнослужители презирают и  проклинают  с высоты  своих кафедр.  Сам же я
вовсе  не осуждаю их. Подумай: мне  тридцать лет:  как же мне  не испытывать
потребности  в   любви?  (...)  Эта  женщина  добра  ко  мне,  очень  добра,
чрезвычайно мила и сердечна".
     27 ноября 1881 года Винсент выезжает в Гаагу, где в  течение нескольких
недель  может  работать  в  ателье  художника  Антона  Мауве.  Тот,  дальний
родственник Винсента, старше его  на  пятнадцать лет, критически относится к
рисункам начинающего живописца и готов  взять  его под свое покровительство,
научить технике  рисования, работе с акварелью и  масляными  красками. Мауве
тут  же  приступает  к  делу,  предложив  своему  подопечному  приступить  к
написанию  натюрморта. Для  этого  он выкладывает  на стол  самые  различные
предметы, в том числе,  башмаки, головку капусту, несколько  картофелин. Ван
Гогу не  терпится взять  в  руки кисть, и  такое рвение  нравится Мауве.  "Я
всегда думал, что ты этакий размазня, но, оказывается, напрасно". И он дарит
троюродному брату коробку акварельных красок.

     По   возвращении  в   Эттен,  семья  встречает  Винсента  настороженно.
Отношения с отцом остаются напряженными и развязка не заставляет себя ждать.
Из письма No166, 29 декабря 1881 года: "Моя  размолвка с па в Рождество была
настолько  серьезной, что он предложил мне покинуть дом. Это  было сказано в
таком тоне, что  я  уехал в  тот же день.  А  все  произошло, потому  что  я
отказался  идти в  церковь, объяснив, что не хочу делать это по обязанности.
Ведь сколько раз мне, здесь в  Эттене,  приходилось присутствовать на службе
лишь ради приличия... Но, конечно, у нашей ссоры была немалая предыстория, а
именно, все что, произошло летом между мной  и Кей. Я разгорячился так, как,
наверно, никогда  в жизни. Прямо  сказал,  что  всю церковную систему нахожу
отвратительной,  не хочу больше думать об  этих вопросах и буду  их всячески
избегать.  И  что к  этому заключению  я пришел уже давно, в самый  скверный
период моей жизни".
     Девятимесячное пребывание в Эттене на этом кончается, и Ван Гог поездом
отправляется в  Гаагу. Из письма No166: "Я пришел к Мауве и сказал: 'Слушай,
Мауве, я не могу оставаться в Эттене, но мне  надо где-то жить и я хотел  бы
поселиться в  Гааге'". Тот  одобрил мое  намерение. И вот я снял -- довольно
дешево  - ателье, точнее комнату с альковом, которую можно  приспособить для
мастерской,  буквально в  минуте ходьбы от Мауве.  Искал везде: как в  самом
городе, так  и в пригороде - Схевенинген  -  где все чрезвычайно дорого. Мое
ателье  стоит семь  гульденов в месяц.  Собственная крыша над головой -- это
все-таки что-то! Окно довольно большое и выходит на юг, поэтому надеюсь, что
света мне будет достаточно.  Можешь себе представить, как я воодушевлен! Что
будет с моей работой через год? Если бы я мог выразить то, что  думаю! Мауве
полностью  понимает  меня  и  пытается  научить  всем  техническим  приемам,
которыми владеет  сам. Посылай письма на его адрес: А. Мауве, Айлебомен 198,
я там бываю почти ежедневно".
     Тео переживает из-за семейных  ссор, он считает, что  Винсент  не прав:
тому не следовало так  бессердечно обращаться с отцом, пожилым человеком. Но
продолжает  поддерживать брата  материально.  Молодому художнику эти  деньги
необходимы: без них он не смог бы приобрести даже кисти и красок. Из  письма
No172: "Мне бы надлежало  уделить внимание своей  одежде: Мауве неоднократно
об этом напоминает.  Да, займусь  этим, но  не сейчас, не все сразу, Ведь ты
знаешь, что большинство вещей я получил от тебя, правда, что-то купил и сам,
но тоже ношеное и  из плохого материла. А тут еще работа с красками, которая
не идет одежде на пользу. Сапоги мои тоже в  плачевном состоянии, да и белье
почти износилось".
     Но  тут происходит знаменательное  событие, чрезвычайно  важное в жизни
Винсента, но ставшее очередным неприятным сюрпризом  для семьи. Он встречает
женщину, уличную проститутку. Несколько  месяцев спустя, в мае 1882 года, он
подробно  пишет  об  этом  Тео.  Из  письма No192: "Этой  зимой  я  встретил
беременную женщину, оставленную человеком, от которого она носит ребенка. На
холодных улицах, без крыши над головой, она была вынуждена зарабатывать себе
на  пропитание, сам  понимаешь,  каким способом.  Эта  женщина  служила  мне
моделью целую зиму.  Она  могла  принимать у  меня  ванну,  и  я кормил  ее,
насколько позволяли средства.  Это весьма пошло ей на пользу. Я поехал с ней
в лейденскую больницу, где ей предстоит рожать. Не удивительно, что она была
так нездорова: оказалось, что младенец находится в неправильном положении, и
его  будут поворачивать щипцами. Однако весьма вероятно, что  все закончится
хорошо. В июне она должна родить".

     Впервые Винсент встретил  эту женщину, которую вначале  будет именовать
Христиной, затем  Син, в январе  1882 года.  Ее  настоящее имя Класина Мария
Хурник. Согласно рассказу самой Син, отец ее будущего ребенка был очень добр
к ней, но не мог жениться из-за разницы их положений в обществе. Винсент был
возмущен. Из письма No197:  "Он виноват перед Богом, хотя почти никто его не
осуждает: ведь  он  дал деньги! Но  когда  он  предстанет перед смертью,  не
ужаснется ли своим земным делам, не испытает ли горечи раскаяния?".
     К  ужасу  семьи  Ван Гог заявляет,  что  собирается  жениться  на  Син.
Родители,  охваченные бессилием и  отчаянием,  вспоминают  о  своих  прежних
планах. В  начале июня  1882 года Тео предупреждает брата, что  отец и мать,
как  и  два  года  назад,  серьезно  думают  над  тем,  чтобы  объявить  его
недееспособным. И это снова вызывает у художника волну возмущения. Из письма
No204, 1 июня  1882  года:  "Я все же не верю, что они на  это решатся ... С
другой  стороны,  па на многое способен, и если он действительно  предпримет
какие-то шаги, я  за себя не ручаюсь.  Он  хочет уничтожить меня... Но пусть
перед  этим хорошенько  подумает.  Однако  повторяю: я  все  же не могу себе
представить, что  он на такое  пойдет". И в самом  деле, семья и на этот раз
отказалась от своих жестоких планов.
     Но  Винсента  ждет новая  беда. 7 июня он вынужден лечь в больницу: его
беспокоят бессонница, лихорадка и боли при мочеиспускании. Из  письма No206:
"И вот выяснилось, что у меня триппер, хотя и в очень слабой форме. Я должен
оставаться в постели, глотать таблетки хинина, кроме того, мне делают уколы.
<...>  Пришлось  заплатить за  четырнадцать  дней  лечения  10,50  гульденов
вперед. Среди  больных есть и совсем неимущие, за которых плату внесла касса
для  бедных, но они получают уход и питание наравне со всеми. Я здесь отнюдь
не скучаю, и благодаря покою и усилию лекарей иду на поправку".
     Однако  лечение  оказалось  серьезнее, чем предполагалось  в начале. Из
письма  No208:  "Доктор  не  ограничился  инъекциями,  он нашел  необходимым
исследование  мочевого пузыря катетером. Не очень приятная процедура, однако
весьма нужная. Многим людям следовало бы  проводить ее время от времени, что
помогло  бы им  избежать многих болезней,  которые  развиваются  медленно  и
скрыто".
     Винсента выписывают из больницы, но он остается под наблюдением врачей.
Из  письма No209: "Очевидно, меня снова ждут катетер или зонд, поскольку уже
в следующий вторник я должен явиться к доктору  для осмотра. Более того, тот
предупредил меня, что лечение может  затянуться, и что недели через две мне,
вероятно, опять придется лечь в больницу".
     Похоже, что беременная подруга Винсента страдала той же болезнью, что и
он  сам.  Он  едет  с  ней  к лейденскому  профессору  Симону Томпсону  "...
поскольку у нее и раньше было то, что принято называть белым налетом".
     2 июля 1882  года в пол второго ночи Син рожает мальчика, которому дают
имя  Виллем.  Спустя несколько недель  младенец заболевает.  "Какой-то недуг
затронул  его  глаза,  они кажутся незрячими", - пишет  Винсент.  К счастью,
малыш вскоре полностью выздоравливает.

     Из писем Ван Гога следовало, что он  заразился  гонореей, которая также
была  причиной "белого  налета" у Син.  Очевидно,  та  же  инфекция  вызвала
воспаление слизистой  оболочки глаз ребенка.  В девятнадцатом  веке подобное
заболевание  часто  приводило к  слепоте, что,  к  счастью,  не  случилось с
Виллемом.
     Интересен  тот  факт,   что   источник  гонореи   (или  триппера),  как
мочеполовой болезни, был опознан за три  года до описываемых событий. В июле
1879 года  Альберт  Нейссер, молодой врач госпиталя Всех  Святых в  Бреслау,
нашел, какие именно бактерии присутствуют в гное больного этим недугом. Но в
1882 году в лейденских медицинских  кругах  об этом  открытии ничего не было
известно. Уже упомянутый профессор Симон  Томас был  убежден, что  причинами
недомогания  Син  явились  исключительно  волнение,  слабые  нервы  и  общее
истощение организма, и что для  ее выздоровления достаточно покоя и хорошего
питания.

     Дополнительным  доказательством того, какая болезнь  была у  Винсента в
1882 году,  служит  его  собственные  описания лечебных  процедур: а  именно
промывание  мочевого канала с помощью катетера. Лечение предупредило переход
гонореи   в   хроническую   стадию,  что  было  чревато   весьма  серьезными
осложнениями.
     Существует   и  другое  предположение:   о  том,  что  Винсент  страдал
сифилисом. К этой версии мы еще вернемся.




     Как  уже  упоминалось,  Винсент  пытается основать в Гааге  собственное
ателье  -- сначала  по адресу Схенкстраат  138,  потом  в соседнем  доме под
номером 146. (Обе  квартиры были уничтожены во  время  бомбардировки 3 марта
1945   года).  Антон  Мауве,   сам  человек  неуравновешенный,  подверженный
депрессиям,  продолжает  регулярно давать  Винсенту  уроки и  позволяет  ему
работать в своем  ателье,  куда не допускался никто другой. Он ходатайствует
за вступление  Винсента  в объединения  гаагских художников  Пульхри-Студио.
Благодаря членству в Пульхри, Ван Гог получает возможность два раза в неделю
рисовать модель, и  ему перепадают какие-то заказы. Один из  них приходит от
Терстеха, директора гаагского филиала фирмы Гупиль. Тот готов даже выставить
работы  Винсента  на  продажу,   что  необыкновенно  важно  для  начинающего
художника. Дела понемногу налаживаются,  но вдруг все  рушится. В творческую
судьбу Ван Гога грубо вторгается  общественная  мораль:  его сожительство  с
падшей женщиной стало причиной разрыва с его влиятельными покровителями.
     18  июля Терстех без предупреждения приходит к  художнику и  застает  в
квартире Син, ее сына четырнадцати недель от роду и пятилетнюю дочь. Терстех
был  человеком жестким  и  бескомпромиссным. Он  не проявляет  ни  малейшего
снисхождения к недопустимому в его глаза поведению своего подопечного, о чем
заявляет  в прямо и резко. Немало  не стесняясь присутствием  Син, он  грубо
отчитывает Винсента: "Что делают здесь эта девка  и ее отпрыски? Как  ты мог
додуматься до того, чтобы поселить эту семейку у себя?  Может, у тебя  мозги
не в порядке? Подобные  идеи могут возникнуть лишь в больном теле и  больной
голове. Я сообщу об этом твоим родным...".
     Возмущенная реакция Терстеха, по-видимому, заставила Винсента  изменить
свои планы. На следующий  день он  пишет Тео письмо, в  котором уверяет, что
пока вовсе не  собирается жениться на Син. Из  письма  No217 от 19 июля 1882
года. "Оформление наших отношений я решил отложить на неопределенное время -
скажем, до  тех пор, пока продажей моих картин не стану зарабатывать минимум
150 франков в месяц  и, следовательно,  не  буду  больше  нуждаться  в твоей
помощи.  С  тобой и  только  с  тобой одним  я хочу  условиться относительно
будущего.  Я  твердо намерен  не вступать в законный брак, пока не встану на
ноги, как художник".
     Несмотря на разрыв с такими важными покровителями, как Терстех и Мауве,
Винсент  продолжает  ревностно  трудиться.  Он  рисует,  пишет  акварелью  и
масляными красками, пока отсутствие  денег не вынуждает его оставить работу.
Между тем его  попытки создать семью  с Син и ее детьми заканчиваются полной
неудачей. Когда  Тео в августе 1882 года навещает брата, то застает квартиру
неубранной и заброшенной, а его самого -- в бесконечных долгах. Великодушный
Тео дает Винсенту значительную сумму  денег и обещает помогать в дальнейшем.
Художник  снова  получает возможность купить  краски  и  кисти  и  с прежним
рвением  приступает  к  работе.  Осенью  1882  года  и  в его  отношениях  с
родителями наступает  улучшение:  он  получает от  них посылку  с одеждой  и
продуктами питания, а в сентябре сам священник Ван Гог неожиданно является с
визитом на Схенкстраат. О том, как прошла эта встреча, сведений  нет, но все
указывает на то, что семья объявила перемирие. Ведь старший сын отказался от
женитьбы на Син, чего так опасались родные. Возможно также, что Тео дал отцу
какие-то  разъяснения о  свободных  нравах в мире  искусства. Он и сам жил в
Париже с подругой, не считая нужным вступить с ней в брак.
     Дела,  казалось  бы,  уладились, однако  нужда  по-прежнему  преследует
молодого художника. Тео высылает ему 150 франков в месяц, что приблизительно
равно  75  гульденам,  но этого недостаточно для содержания  Син  с детьми и
необходимых для работы материалов.
     Винсент просит  у Тео выделять ему больше  денег, но  брат как раз  сам
переживает финансовые затруднения: его подруга больна и ее  лечение  требует
значительных  затрат. Нехватка денег -- не единственная  проблема Ван  Гога.
Его семейная жизнь тягостна и безрадостна.  Нрав у Син  оказался тяжелым, ее
настроения  легко  сменяются,  она  вспыльчива,  часто  без  всякого  повода
становится озлобленной. Надежда Винсента, что его любовь  и смирение изменят
характер подруги, не  оправдались.  В письме  No288,  3  июня 1883  года, он
откровенно пишет Тео о своих разочарованиях: "О трудностях с этой женщиной я
уже писал тебе -- ты помнишь, наверно, что ее семья разыскала нас и пыталась
разлучить.  Я не доверял  этим  людям и  избегал контакта со  всеми ними, за
исключением  ее матери.  Когда  я познакомился с  историей этой  семьи,  мое
недоверие лишь возросло. Я дал понять им, что не желаю иметь с ними никакого
дела, но их нападки тогда  только усилились. Я высказал Син все, что об этом
думаю, и поставил ее  перед  выбором:  я или ее  близкие. Я убежден, что они
хотят повернуть Син  на  прежний  путь.  Кроме того,  они настаивают на том,
чтобы  она  помогала матери вести хозяйство  ее брата, безнадежно беспутного
шалопая.  Они настоятельно советуют  Син покинуть меня,  потому  что я  мало
зарабатываю, использую ее как модель, и вскоре -- по их убеждению - брошу ее
на произвол  судьбы. А ведь  в последний год  из-за беременности и  рождения
ребенка она мне почти совсем не позировала. Подумай, насколько несправедливы
их упреки! Эти разговоры велись за моей спиной, но Син мне все рассказала. Я
ответил ей,  что она должна  сама  принять  решение, и что  я  ее никогда не
оставлю -- если только она не вернется к своему прежнему образу жизни".

     Син уверяет, что у нее  и  мыслей нет о возвращении к проституции.  Она
начинает  искать  работу,  просматривает  газетные   объявления  по   поиску
персонала. Но Винсент сомневается  в ее честных намерениях, ему кажется, что
она  что-то скрывает. Он  снова  встречается с художником Антоном Раппардом,
который в 1881 году  любезно предоставил  ему  свою брюссельскую мастерскую.
Тот настоятельно советует Ван Гогу переехать в провинцию Дренте.  Прекрасная
природа тех  мест может стать отличным материалом для его картин, да и жизнь
там дешевая. Винсент готов следовать совету друга, но никак не может решить:
уезжать  одному  или  с  Син.  В  силах  ли  он изменить ее  судьбу?  Или ее
по-прежнему  влечет улица?  В этот  период  мучительных сомнений, 17 августа
1883  года, Тео  ненадолго  --  на  один вечер -- приезжает к Винсенту.  Его
мнение безапелляционно: брат должен оставить сожительницу.  Тео,  не выбирая
выражений,  высказывается об  их связи предельно негативно.  Кроме того,  он
упрекает  брата в равнодушии к старику-отцу. Относительно  его достижений  в
искусстве Тео  почти ничего не говорит,  похоже, что он разочарован и ожидал
большего.  Он  упрекает   брата  в  том,  что  тот   недостаточно  старается
заинтересовать публику своими работами. И в итоге он бранит Винсента  за его
неряшливый внешний вид, неуместный и недопустимый в Париже.
     Художник глубоко оскорблен  критическими высказываниями  Тео, особенно,
относящимися к  Син: он убежден, что дело касается  только их двоих,  и  что
брат слишком поспешен в  своих  суждениях. Однако после долгих колебаний сам
решает расстаться  с  подругой.  Он  чувствует,  что  она  хочет вернуться к
прежнему ремеслу  и только  его  присутствие  удерживает  ее. Во  вторник 11
сентября,  все  еще  раздираемый  сомнениями, печальный, с  тяжелым сердцем,
Винсент  на гаагском вокзале прощается с Син и детьми и отбывает  в  Дренте.
Однако сомнения в правильности решения еще долго будут мучить его.
     После его отъезда  Син возвращается на путь проституции. 12 ноября 1904
года  она, 54  лет  отроду,  кончает  жизнь самоубийством, бросившись в реку
Новый Маас, в Роттердаме.

     Несмотря  на  личную  драму,  гаагский  период  сыграл  большую  роль в
становлении  художника.  Его  стиль стал  увереннее, пластичнее.  В  Гааге и
Схевенегене он нашел  новые объекты для своих рисунков: сады,  дома,  улицы,
фабрики, барки рыбаков. В остальное время он работал в ателье, делая копии с
образцов  и  рисуя модели. Этим  периодом  датируется его известный  рисунок
"Скорбь", для которого позировала Син. В  Гааге  Ван  Гог  много  занимался,
овладевая секретами перспективы.  Он  рисовал угольным карандашом, графитом,
чернилами, разными сортами  мела. Увлекся горным мелом, который  не жаловали
другие  художники.  Кроме  того  он  писал акварели и  начал  интересоваться
гравюрами, особенно выполненными на дереве.
     Каково  было  влияние  Антона  Мауве  на  Ван  Гога,   как  начинающего
художника? Несомненно он  немало  почерпнул из его уроков и советов по части
техники  рисования.  Как  и сам  Мауве, Винсент на своих картинах и рисунках
изображает простых  людей: рабочих,  крестьян,  их дома  и  семьи. По совету
старшего друга Ван Гог  поехал в  Дренте, благодаря  ему он  познакомился  с
известными в то  время голландскими  художниками: Де  Боком, Ван Дер Вееле и
Брейтнером.  Тем не менее влияние  Мауве было проходящим,  и  Ван Гог быстро
развивает свой собственный стиль.

     Винсент отправляется поездом в Хогевен, где останавливается  в пансионе
Альберта Хартсэйкера, расположенного неподалеку от железнодорожной  станции.
Хозяин берет с постояльца основательную плату:  гульден в день за проживание
и питание,  в два раза больше,  чем это было принято  в их  городке. Винсент
остается  в пансионе  недолго,  хотя там  в его распоряжении были  ателье  и
кладовая  для  хранения рабочих  материалов. Спустя  четыре недели  художник
снова пускается  в  путь.  Он  хочет  пройти  в  глубь  провинции, поскольку
убежден, что пейзаж там  еще хранит  нетронутую  красоту. После шести  часов
пути на  бечевом судне он прибывает  в Новый  Амстердам.  Вспоминает Сванти,
дочь хозяина меблированных  комнат, где  останавливался художник: "Он пришел
поздним  вечером,  лицо  его  казалось  измятым.  Отцу  не очень-то хотелось
пустить  в дом странного гостя, но мама настояла.  Она  сказала, что было бы
жестоко выставить путника  за дверь, и  отец нехотя согласился. К тому же он
смягчился,  услышав,  что  пришелец  -- сын священника.  Ван  Гогу  выделили
большую комнату  на  верхнем этаже с  балконом и окнами на улицу. Он  там  в
основном  и сидел,  выходил редко, вел себя тихо. Когда светила луна, он  не
мог  спать. Говорил, что у нас здесь  замечательно красиво. Ее Богу,  чудной
какой-то!".

     Дренте  в  девятнадцатом  веке напоминал  вересковую  пустошь,  кое-где
встречались небольшие крестьянские хозяйства, жили здесь бедно. Такой  уклад
отвечает идеалам Винсента:  простая жизнь на лоне природы. Но местные жители
были молчаливы  и нелюбезны,  и художник чувствует  себя  одиноким на  новом
месте. Ни  крестьяне, ни  крестьянки, ни скотоводы  --  никто  не  хочет ему
позировать. В Дренте всегда осторожно и подозрительно относились к чужакам.
     Из рассказа Сванти: "В  начале мы, старшие сестры, ужасно боялись  его,
он казался настоящим  чудищем! У нас в доме был длинный темный коридор, и мы
не решались через  него проходить: вдруг  наткнемся на господина  Ван  Гога!
Хотя должна  признаться,  что  он  никогда  никому  не  причинил вреда".  Но
постепенно художник находит общий язык с малышами. Вспоминает младшая сестра
Сванти: "Я  часто  играла  с ним в лошадку. Мама  подсаживала меня, и он  на
четвереньках возил меня по коридору. При этом ржал как лошадь. Мы смеялись и
веселились от души! Со старшими детьми он играл в паровоз".
     Несмотря  на  недостаток  бумаги, красок и прочего материала -- достать
все это  в Дренте было  практически  невозможно -- Винсент успешно работает.
Один  раз ему пришлось заказать краски в Гааге. Его знакомый торговец Фурней
высылает заказ, но требует немедленной оплаты.
     8  ноября  Винсент   отправляется  в  деревню  Звелоо,  за   пятнадцать
километров.  Насколько ему  известно,  там  работают  несколько  голландских
художников, а также немец Макс  Либерман. Ван Гог надеется увидеться с ними.
Из  письма No340: "Представь  себе  дорогу через пустошь, в три  часа  утра.
Трясемся  в  телеге: мой хозяин, направляющийся на  рынок  в  Ассен, любезно
согласился меня подвезти. На земле вместо песка навалена грязь, чтобы дорога
лежала  выше.  Когда  начало  светать  и  запели  петухи,  мы увидели  дома,
окруженные  редкими  тополями  с  осыпающимися  желтыми  листьями  и  старые
кладбищенские ворота  с земляным валом. Эти  ворота, поросль буков,  вереск,
нивы и вообще весь пейзаж напомнили мне замечательное полотно Коро.  Тишина,
загадка, покой: так только он может писать".
     В Звелоо Винсент -- к своему глубокому разочарованию -  не встречает ни
одного художника.  Очевидно,  они  приезжают туда  только  в  летний период.
Сделав  несколько эскизов,  Ван  Гог возвращается один,  пешком,  в вечерних
сумерках.
     Из письма No340: "Вдруг из глины появляется угловатая фигура пастуха, а
за  ним  овцы - покрытые  грязью, теснящие  и толкающие друг  друга.  Пастух
становится в середину, заставляет скотину повернуться и ведет  ее по слякоти
-- недовольную,  но покорную. Вдали показывается  ферма: несколько домишек с
крышами, покрытыми  мхом,  стога сена  и бруски  торфа среди тополей. Там же
темный  треугольный  загон для овец.  Его дверь открыта  и напоминает вход в
глухую пещеру. Через  щели  в досках  можно увидеть  свет, проникающий через
противоположную  стену.   Овцы  --  шерстяная   масса,  покрытая   грязью  -
вваливаются в загон, и пастух с  женой, подсвечивая  фонарем, запирают дверь
на  замок.  Возвращение стада  в  темноте стало  для меня  финалом симфонии,
начало которой я услышал вчера вечером".
     Приближается  зима, и  из-за  холода и  частых дождей Винсент  почти не
может больше работать на открытом воздухе. Он подавлен  и одинок. Установить
контакт с  местным населением ему так  и не удалось. Он  часто  возвращается
мыслями к Син и детям, оставленным им в Гааге. В таком удрученном настроении
он даже подумывает, не отправиться ли добровольцем на восток. Тео не прислал
деньги в  положенное время,  поэтому  Винсент  не в состоянии  заплатить  за
проживание. Отношения с хозяином пансиона становятся напряженными,  тот явно
не доверяет своему квартиранту.
     В итоге отчаявшийся Винсент 3 или 4 декабря 1883 года  покидает Дренте,
чтобы снова вернуться в родительский дом - в этот раз  в брабантский городок
Нюэнен,  где его отец служил с августа 1882  года. По настоятельной  просьбе
сына тот высылает ему четырнадцать гульденов на дорогу. Часть  пути -- шесть
километров до  железнодорожной  станции,  под  дождем,  снегом  и  ветром  -
художник одолевает пешком. Он берет с собой лишь часть своих работ, красок и
инструментов -- все унести было невозможно. Он намеревается  через  короткое
время  вернуться   в  Дренте,  но  этому   плану   так  и  не  суждено  было
осуществиться. Картины и рисунки, оставленные Ван Гогом в  пансионе, кажутся
семье хозяина  ненужным хламом,  и почти  все  исчезает в камине.  Тот,  кто
сейчас отправится в Дренте  по следам Ван Гога, не найдет никаких  признаков
его  пребывания.  От  великолепного  ландшафта   тоже  ничего  не  осталось:
прекрасные вересковые пустоши, так вдохновившие художника, сменились полями,
засеянными картофелем и кукурузой.

     К очередному возвращению  Винсента в родительский дом  семья  относится
настороженно.  Ван  Гог-отец, характеризуемый  современниками, как степенный
маленький  человек с  неизменным  цилиндром на голове,  строго придерживался
общепринятых норм  и правил. Разумеется,  он и  его  жена желают сыну только
хорошего,  беспокоятся  о   нем   и  опекают,  как  могут.  Но  эта  строгая
консервативная супружеская пара, типичная семья священника  второй  половины
девятнадцатого  века,   видит   в   Винсенте  лишь   чудака  и   неудачника,
доставляющего им массу забот. Родители стараются как можно меньше говорить о
своем первенце с посторонними: до его появления в Нюэнене никто в  деревне и
не знал, что у Ван Гогов есть сын Винсент. В письме No159 художник описывает
брату Тео характерную реакцию  отца и матери, заставших его за чтением одной
французской книги. Они посоветовали ему оставить это никчемное занятие: вот,
один их старый родственник все увлекался  французскими идеями, а потом, стал
алкоголиком.  Да  и вообще не подобает порядочным людям забивать себе голову
литературой! Из письма No164: "Па и ма прочитали 'Фауст' Гете только потому,
что священник Кейт перевел эту книгу.  Но они  не увидели в ней ничего кроме
заслуженной расплаты за греховную любовь".
     Винсент  -- сознательно  и даже демонстративно  - отвергает все нормы и
устои  отцовского  дома. Присутствие старшего в  доме тягостно для всех.  Он
неизменно  мрачен и, кажется,  с каждым днем все больше отдаляется от семьи.
Бывает,  что днями не  произносит ни слова  и общается с родными посредством
записок.  Единственный близкий  ему  человек -  Тео. Когда тот приезжает  на
отдых к родителям, братья все дни проводят вместе.
     Ван  Гог  между  тем  продолжает  увлеченно  трудиться.  Жители  одного
крестьянского дома согласились позировать, и  художник  ежедневно приходит к
ним.  Он  рисует  крестьян  во  время работы  и  отдыха, а также ландшафты и
натюрморты. Он уже  давно одолел тайны перспективы. "Винсент много работает,
но  с  ним  по-прежнему  не  просто",  -  пишет  мать  художника  одному  из
родственников летом 1884 года.
     В октябре 1885 года Ван Гог становится притчей во языцех  всей деревни:
он, как утверждает молва, увлекся женщиной намного  старше его. Речь идет об
одной из барышень Бегеманн. Марго Бегеманн, родившаяся в 1841  году,  старше
Винсента на двенадцать лет.  Она родом из уважаемой  семьи: ее покойный отец
много  лет служил в  Нюэнене пастором. Марго 43 года, она  не замужем, как и
две ее сестры: все они, а также брат Луи, проживают в родительском доме.
     Отношения между семьями Ван Гог и Бегеманн были теплыми и дружескими. В
нужную минуту они всегда приходили друг другу на помощь.  В январе 1885 года
мать Винсента при  выходе из поезда падает и ломает бедро,  и  после этого в
течение нескольких месяцев не покидает постели.  Марго  все  это время ведет
хозяйство соседей.  После  выздоровления  госпожи  Ван  Гог  она  продолжает
посещать  их дом. В этом никто не  видит ничего особенного: Марго помогает и
другим   деревенским   семьям.  Такова  была  типичная  судьба  старых   дев
девятнадцатого  века:  тихое  незаметное  существование, бескорыстная помощь
окружающим.
     Но Винсент не разделяет  этих взглядов: он считает, что Марго унижают и
пользуются  ее  безропотностью.  В душной  мещанской среде  она лишена  всех
возможностей для свободного развития, становления ее самой, как личности. Из
письма No375:  "Жаль,  что я  не  встретил  ее  раньше,  лет  десять  назад,
например.  Она  напоминает  мне  кремонскую  скрипку,  испорченную   плохими
настройщиками.  Испорченную  до  такой  степени,  что  исправить  сейчас уже
невозможно. Но первоначально это был редкий экземпляр высокой ценности".
     Марго  и Винсент много  гуляют  вместе, ведут  длинные разговоры. Марго
невыразимо счастлива: она впервые по-настоящему любит. Их  тесное общение не
ускользает от внимания  деревенских жителей: о  них сплетничают и,  конечно,
осуждают.   Какое  будущее   может   ожидать  сорокатрехлетнюю   женщину   и
бесперспективного   тридцатиоднолетнего  художника?   Марго   очень   тяжело
переживает все эти разговоры, она боится, что люди могут разбить любовь, так
ярко и неожиданно вспыхнувшую в ее беспросветной жизни. Брат и сестры бедной
женщины  присоединяют свои  голоса к  общему  хору  сплетников и обывателей.
Окружающие, по-видимому, уверены, что Марго и Винсент состоят во  внебрачной
интимной связи,  что  в девятнадцатом  веке считалось тяжким  грехом. Однако
слова  самого Ван  Гога свидетельствуют об  обратном.  Из  письма  No377: "Я
относился  к  ней  бережно  и с  уважением:  я имею в виду устои,  нарушение
которых могло уронить ее в глазах общества. А ведь она была полностью в моей
власти,  и  достаточно  было  одного  моего  слова...".  Развязка  оказалась
трагической, о чем  Винсент в подробностях  рассказывает Тео в письме No375:
"Я  еще  раньше  наблюдал  в  ней  тревожные  симптомы,  и  за  три  дня  до
случившегося вызвал ее брата на разговор. Я сказал ему, что опасаюсь у Марго
нервной лихорадки. И откровенно  заметил, что родственники обращаются с  ней
крайне нетактично и  жестоко. Сколько раз  она говорила  мне во  время наших
прогулок: 'Ах, лучше  бы  я умерла', но я не придавал этим словам серьезного
значения. Однажды утром она упала, но я подумал, что это просто от слабости.
Однако она  чувствовала  себя все хуже и  хуже: стала биться в судорогах, не
могла внятно  говорить, лишь бормотала что-то  нечленораздельное. Я подумал:
только  ли в  нервах  причина? У меня  вдруг возникло подозрение,  и я прямо
спросил ее: Может, ты приняла что-то?', и она прокричала: 'Да!'. Потом стала
умолять меня никому об этом не  рассказывать. Я ответил решительно: 'Хорошо,
буду  молчать.  Но  если  ты  хочешь  жить,  ты  должна  выплюнуть  то,  что
проглотила.  Засунь немедленно палец  в рот, чтобы  вызвать рвоту,  иначе  я
позову  людей'. Что было  дальше, можешь  себе  представить...  У нее ничего
толком не получилось. Тогда я потащил ее домой, все рассказал брату Луи. Тот
заставил  ее  принять  рвотное  и  отправился за доктором Лоо,  в Эйндховен.
Оказалось,  что она отравилась стрихнином, но приняла слишком малую дозу  и,
по-видимому, чтобы не чувствовать боли, выпила еще и хлороформ, не зная, что
тот  ослабляет действие яда. Так или иначе, доктор дал  ей противоядие, и ее
увезли в больницу, в Утрехт".
     Винсент  в  ярости,  он убежден, что поступок Марго вызван сплетнями  и
конфликтом c семьей. Из письма No378: "О, я отнюдь не сторонник современного
христианства, и у меня есть на это основания". Он твердо заявляет, что между
ним и  Марго не было интимных отношений. "Через посредничество Луи я передал
ее   сестрам,  что   настоятельно  советую   им  извиниться  перед   ней  за
необоснованное  недоверие  и  грязные подозрения,  которые  были, во-первых,
необдуманными, во-вторых, неверными, а в-третьих, явились ей приговором".
     Невольно возникает  вопрос: были ли чувства Ван  Гога к Марго настолько
же сильными, как  к  Кей Вос?  Как  раз в период  истории  с  Марго  Винсент
вспоминает  о  Кей:  "Я   видел  ее  фотографию  год  спустя   после  нашего
расставания.  Показалась  ли она  мне  менее  привлекательной?  Нет,  скорее
наоборот". Художника по-прежнему  влечет  к Кей,  и  его  отношения к  Марго
несравнимы с  той  безумной влюбленностью:  в них  больше  сострадания,  чем
страсти. Из письма No378: "Да, я полагаю, и  пожалуй уверен в том, что люблю
ее". Звучит не очень убедительно.
     Марго - после попытки самоубийства - в состоянии чрезвычайного нервного
истощения  была   доставлена   в  Утрехт.  Полгода   спустя,   ее   здоровье
восстановилось   настолько,  что  она  смогла   вернуться  домой  в  Нюэнен.
Родственники к тому времени несколько успокоились, но на всякий случай почти
не выпускали женщину  из дома. Между семьями Ван Гог  и Бегеманн сохранились
дружеские отношения, они продолжали регулярно навещать друг друга.
     Винсент между тем  по-прежнему живет в родительском доме. Пристройку он
использует как ателье. В мае 1884 года он переезжает:  ему удалось снять две
комнаты в доме звонаря  католической  церкви, за 75  гульденов в год. Первая
комната служит  гостиной, стены ее увешены работами художника, на полу лежат
бесчисленные картины и рисунки, вторая маленькая комната -- рабочая. Винсент
по-прежнему ест и спит у родителей, однако кофе всегда готовит себе сам.
     Как-то летом к нему приходит Д.Гестель, типограф и художник-любитель, с
которым Ван Гог познакомился несколькими годами раньше в Амстердаме. Гестель
вспоминает об  их  первой встрече: "Тогда я жил в  Амстердаме  и готовился к
поступлению  в художественную академию.  Однажды он зашел в мою мастерскую и
равнодушно  прошел мимо моих академических  работ, среди  которых были копии
римских  и  греческих  скульптур.  Но  один  натюрморт,  написанный  мной  в
шестнадцатилетнем возрасте, тронул его. Ван Гог решил, что я  подаю надежды,
настоятельно  посоветовал моему отцу уговорить меня не сдавать вступительные
экзамены,  а вместо этого вернуться в Нюэнен. Так и случилось, и  летом 1884
года   я   снова   оказался   дома.  Однажды   ранним  вечером  я   с   моим
братом-литографом  зашел  к  Ван  Гогу,  который  снимал  ателье  у  звонаря
римско-католической  церкви.  Как  сейчас  вижу  его,  стоящим  перед  нами:
угловатую  фигуру  и  обветренное  лицо,  обрамленное  рыжеватой  щетинистой
бородкой. Возможно, из-за работы с красками его глаза были слегка воспалены.
Если бы не воскресенье,  то  мы бы наверняка  застали  его в голубом кителе.
Сейчас же на нем была  куртка из  грубошерстной  ткани, какие  обычно  носят
моряки. Когда он говорил о своих картинах, то всегда складывал  руки крестом
на груди".
     Семья  Винсента  явно  недовольна  тем,  что  он,  сын  протестантского
священника, живет  при  католическом  приходе.  "Ах,  если бы он, по крайней
мере, чего-то  добился", - пишет его отец в своем последнем письме незадолго
до смерти. 26 мая 1885 года  Ван Гог-старший  падает мертвым на пороге своей
церкви.  После  похорон  отца  Винсент  окончательно  перебирается   в  свою
квартирку у  звонаря.  По-видимому, вдова и ее дочери решили, что  так будет
лучше для всех. Винсент спит на чердаке под  самой  крышей.  Он работает все
вечера  напролет  при  свете свечки  и перед  тем,  как  лечь  спать, всегда
зажигает трубку, которую докуривает в постели.
     Ван  Гог  много рисует  карандашом, черным мелом,  но больше  всего  --
чернилами. Для рисунков он также часто использует кисть  и палитру.  Похоже,
что в  рисовании  он достиг более высоких результатов, чем в живописи,  что,
безусловно, явилось  результатом его  усердных занятий, изучения  английских
книг и журналов.  Его фигуры еще мало пластичны и угловаты, но он продолжает
упорно  совершенствовать  свой стиль.  Ван Гогу,  как  самоучке,  приходится
нелегко  в  освоении технических  аспектов искусства художника. Но благодаря
огромной силе воли и настойчивости он добивается многого.
     Для  начального периода его творчества характерно  использование темных
цветов. Тео пробует склонить его к светлой палитре импрессионистов, указывая
на то, что природе черный цвет  не свойственен.  Но согласно теории, которой
Винсент придерживается  в те годы, темный цвет кажется светлым и ясным, если
рядом  с ним  поместить краску еще  более  темную. Цвет не существует сам по
себе, а воспринимается лишь в окружении других красок.
     Главными  темами  работ  художника становятся брабантский  ландшафт  (в
основном осенние  пейзажи), крестьяне и крестьянки за  работой  в поле  и на
своих маленьких  фермах,  ткачи  за  станками.  Он также  создает  несколько
натюрмортов. Вершиной  творчества  Ван  Гога в  брабантский период  является
известная  картина "Едоки  картофеля",  на которой он пронзительно изобразил
быт крестьянской бедняков в конце девятнадцатого века. Похоже,  что  Винсент
намеревается и в дальнейшем изображать простой народ. Однако в его картинах,
отражающих  нищету  и тяжелую судьбу крестьянских тружеников, не чувствуется
социального  протеста. В  них  скорее можно  увидеть идеализацию фермерского
труда, поиск его исконных ценностей, ностальгию по простой сельской жизни.
     Винсент не только рисует, он также усердно изучает теоретические труды,
в частности,  концепцию  цветов.  Днем  он постоянно трудится, даже во время
еды. Тогда он занимает два стула: на одном сидит, а на другом помещает  свою
работу и тарелку.
     В  Нюэнене Ван Гог  знакомится с Антоном Керссемакером, который  старше
его   на  семь  лет.   Кожевник  по  профессии,   Керссемакер  был   еще   и
художником-любителем,  причем,  не  лишенным  таланта. Он  берет у  Винсента
несколько  уроков.  Позже, в 1912  году,  он напишет  воспоминания  об  этом
времени: "Ван Гог  был беден  до крайности, нередко случалось, что он больше
месяца не ел мяса,  а  питался  лишь  хлебом да  сыром. 'Это  не портится  в
дороге', -  утверждал он.  Доказательством, что  ему такой скромной  трапезы
было достаточно, и что к лучшему он и не стремился, служит следующий эпизод.
Один раз  мы вместе  гуляли во Нюэнену,  дело было днем в  середине лета.  Я
предложил зайти  в трактир, поесть там бутербродов и выпить кофе - нам этого
хватило бы до вечера. Винсент сразу согласился, он вообще был покладистым. А
угощение  в  трактире оказалось  богатым:  разные  булочки, сыры,  колбасы и
прочие вкусные вещи. Смотрю: Ван Гог взял  себе  лишь сухой  хлеб и сыр. Я и
говорю ему: 'Эй, Винсент, ешь  от души: намажь  хлеб  маслом,  возьми  кусок
ветчины, положи сахар в кофе... Ведь что и сколько не возьмешь, цена одна!'.
'Нет,  - ответил он,  -  так я приучу себя к излишеству. Хлеб и сыр - больше
мне  не  надо'. Правда, в дорожной  сумке он всегда носил с  собой бутылочку
коньяка,  и  с  ней,  пожалуй,  не  захотел  бы   расстаться,  но  это  была
единственная роскошь, которую он себе  позволял. Обстановка его ателье --  а
снимал он несколько  комнат у звонаря -- была поистине богемной. Как войдешь
туда,  так  буквально  остолбенеешь  от  обилия  картин,  рисунков  мелом  и
акварелью, вылепленных  мужских  и  женских  голов с  характерными курносыми
носами, выдающимися скулами и большими  оттопыренными ушами. Там  были среди
прочего портреты ткачих за  станками, бесконечные натюрморты, десяток-другой
этюдов масляной краской с изображением в разные времена года старой капеллы,
чем-то необычайно привлекавшей его. Вокруг камина, по-видимому, ни  разу  не
чищенного,  лежал   слой   золы.   Стояло  несколько  стульев  с  протертыми
соломенными сидениями,  шкаф с  не меньше  чем тридцатью птичьими  гнездами,
кусками  мха и растениями с  лугов, несколько  чучел  птиц,  прялка, челнок,
всевозможные крестьянские станки. Беспорядочно  громоздились старые шапки  и
кепки,  аляповатые дамские  шляпки,  деревянные  башмаки и  так далее, и так
далее. Ящик для красок и палитры были изготовлены  в Нюэнене по специальному
заказу Винсента, так же как и рамка для  определения  перспективы:  железный
брусок  с острым углом, на который он  мог  накручивать маленькую рамку.  Он
говорил: даже опытные художники  используют такое приспособление, так  зачем
же мне от него отказываться?
     Спустя какое-то  время я посетил с ним несколько музеев и первый из них
- Королевский музей искусств. Я тогда по семейным обстоятельствам должен был
всегда ночевать  дома,  поэтому Винсент  поехал  в Амстердам на  день раньше
меня,  и мы  встретились  на центральном  вокзале, в  зале ожидания третьего
класса. Когда  я пришел туда, то увидел массу  людей самых разных сословий и
занятий: кондукторов, рабочих, бродяг  и прочих, сидящих, шагающих из угла в
угол и стоящих  у окон. Среди этой толпы  сидел он, спокойный, как всегда, в
своем длинном пальто и неизменной меховой шапке. Он делал зарисовки (при нем
был  маленький  ящик  с  красками),  полностью углубившись в это занятие, не
обращая внимания на публику и  не замечая, что  некоторые  зеваки  позволяли
себе вольные  и оскорбительные замечания в его адрес. Увидев меня, он тут же
прекратил  работу,  неторопливо сложил все в ящик, и мы отправились в музей.
Шел  сильнейший дождь, лило как из ведра, и Ван Гог  в своей шапке напоминал
мокрого кота. Я  предложил  взять извозчика, на что он проворчал: 'Да к чему
это,  я  всегда предпочитаю идти пешком, а впрочем, поступай, как знаешь'. В
музее он хорошо  знал, что и где находится.  Он повел меня в Ван Гойену и Де
Болсу, а дольше всего мы задержались у Рембрандта, особенно у его 'Еврейской
невесты'.  Винсента  просто  нельзя было оттащить от  этой  картины, он даже
уселся напротив нее, между тем как я отправился дальше. 'Ты знаешь, где меня
искать',  - сказал  он мне вслед. Когда спустя довольно значительное время я
вернулся к нему и спросил, не хочет ли он пройтись по другим залам, Ван  Гог
ответил: 'Ты, наверно, не поверишь, но говорю от  чистого сердца: я бы отдал
десять лет  жизни, если  бы  мне позволили  провести две недели  перед  этой
картиной, питаясь лишь водой и хлебом'. Наконец он поднялся: 'Да, надо идти'
(...).
     Он  преклонялся  перед  Коро, Добиньи,  Диазом,  Милле  и  вообще  всей
барбизонской  школой,  он  неизменно  возвращался в  своих разговорах к этим
мастерам и всегда выражал восхищение.
     Он часто сравнивал  искусство живописи с музыкой и, чтобы почувствовать
и  понять эту общность,  стал  сам брать уроки игры  на фортепьяно  у одного
старого органиста. Но учеба продолжалась недолго, поскольку Ван Гог во время
занятий то и дело сравнивал звуки музыки с красками - то с прусским голубым,
то с темно-зеленым - перебирая оттенки от темной охры до светлого кадмия.  В
результате  почтенный  органист  решил,  что  имеет  дело  с сумасшедшим,  и
отказался от странного ученика.
     Лишь  немногие свои  полотна Ван  Гог подписывал  полностью, и когда  я
спросил  его  о  причине, он ответил: 'Ван  Гог  -- трудно произносимая  для
иностранцев фамилия, так что ее наверняка исказят, если мои картины когда-то
попадут во Францию или Англию. А Винсент -- имя для всех ясное и простое'".

     Большая часть работ художника, созданных  в  Нюэнене,  была  отдана его
матерью - после ее переезда  в Бреду  -  на хранение  знакомым. Судьба  этих
полотен так  и осталась неизвестной.  Говорили,  что картины,  упакованные в
ящики, хранились в доме одного столяра, а потом семья Ван Гога забыла о них.
Позже исследование ученого и  публициста  Бенно Стоквиса показало, что ящики
они  не  забрали  намеренно:  мать  Винсента  опасалась, что  в  них завелся
древесный  жучок,  который может  испортить всю  мебель  в  доме!  Этот факт
убедительно говорит о  пренебрежительном отношении к творчеству Винсента его
самых близких людей. Удивительно, но даже Тео не настоял тогда на том, чтобы
работы   были   сохранены.  В  итоге   от  приблизительно  двухсот   картин,
восьмидесяти рисунков пером и от  ста до двухсот рисунков  мелом сохранилась
лишь  ничтожная  часть.  Когда  Ван  Гог  -  уже  после  смерти  -  приобрел
известность,  в  Брабанте  была  проведена  гигантская  поисковая акция,  не
принесшая,  к сожалению,  почти  никаких  результатов.  По-видимому, местные
бережливые крестьяне использовали полотна художника на хозяйственные нужды.

     Винсент  чувствует  себя  в   Нюэнене  одиноким,  отрезанным  от  своих
собратьев по искусству.  Он  объявляет  Антону  Керссемакеру, что собирается
уехать в Антверпен.  Керссемакер: "Перед  отъездом  он  зашел попрощаться  и
принес в подарок замечательный, только что написанный и еще даже не высохший
осенний пейзаж размером метр на восемьдесят сантиметров и принял в  качестве
ответного  презента  небольшую  картину от  меня.  В  его  полотне прекрасно
чувствовалось   осеннее  настроение  -  завораживающее  и  очаровывающее.  Я
заметил, что он не поставил свое  имя на картине, и он  пообещал сделать это
позже, когда вернется в наши  места. Еще прибавил, что его подпись вовсе  не
нужна. По его убеждению, он достигнет многого за  то время,  которое ему еще
отведено, о нем будут писать после его смерти,  и  его работы всегда отличат
от других".




     28  ноября 1885 года Винсент  прибывает в Антверпен, и  18  января 1886
года его принимают в Королевскую академию изобразительных искусств. Он может
приступить к учебе вместе со студентами зимнего семестра.
     Один из учеников академии Виктор Хагеман вспоминает: "Я тогда учился  в
классе  рисования.  Ван  Гог  посещал  занятия всего  несколько  недель.  Он
запомнился мне человеком нервным, неспокойным и вообще  непонятным. Он,  как
бомба,  свалился  на Академию  художеств  и привел  в  замешательство  всех:
директора, учителей, учеников".
     Винсент, которому в ту пору был 31 год, начинает брать уроки живописи у
самого  директора  Академии  Карела  Ферлата.  Последний  был   приверженцам
консервативного искусства и считал,  что задача художников - запечатлеть  на
полотнах важнейшие исторические события. Его класс насчитывал приблизительно
шестьдесят учеников,  треть из  них  составляли немцы  и  англичане. Однажды
утром на  урок впервые явился Винсент,  одетый  в  типичную  для фламандских
крестьян синюю блузу и меховую шапку.
     Виктор Хагеман: "Вместо палитры он использовал досточку, которую хранил
в коробке из-под сахара. В один день нам, ученикам,  дали задание нарисовать
двух  обнаженных до пояса  борцов, позирующих на сцене. Ван Гог приступил  к
работе  страстно, лихорадочно, со скоростью, крайне изумившей его коллег. Он
накладывал краску  такими  густыми слоями, что она стекала с холста на  пол.
Пораженный его  необычной манерой  работы, Ферлат  озадаченно спросил:  'Кто
вы?' Ван Гог  спокойно ответил:  'Я Винсент,  голландец'.  На  что  директор
сказал высокомерным тоном, глядя  на  полотно: 'Идите-ка, юноша в  классы --
учиться рисовать'. Ван Гог страшно покраснел, но смог сдержать обиду и гнев.
С тех пор он  обращался за  советом к  другому преподавателю, Эжену Зиберту,
обладавшему более широкими взглядами на искусство, хотя стиль Винсента  ему,
как и другим, казался странным".

     Между  тем  молодой  художник  бедствует,  он  исхудал до  изнеможения.
Деньги,  которые  ему присылает Тео, он тратит  на оплату натурщиц,  рабочий
материал и, разумеется,  на табак.  Когда  он  курит,  ему  легче переносить
голод.  Зубы  Винсента были  в весьма плачевном состоянии  и,  как следствие
этого, он страдал неприятным запахом из-за рта. Из письма No448: "Я хотел бы
привести мои зубы в порядок, у меня их всего-то осталось  с десяток и теперь
боюсь  и  эти потерять.  Все думают, что  мне уже за сорок перевалило, и это
мнение не на пользу для моей карьеры. Лечение зубов обойдется в 100 франков,
но думаю, что смогу его оплатить, так как в рисовании добился многого. Я уже
отдал половину  суммы  в  задаток.  Меня также предупредили,  что  я  должен
следить  за  желудком,  который  всегда  доставлял  мне  беспокойство, а  за
последнее время и вовсе разладился".

     Несмотря   на   бедность  и   нелады  со  здоровьем  Ван  Гог  работает
воодушевлено,  со  страстью.  Он  рисует   чрезвычайно  быстро,  никогда  не
ретуширует свои полотна, но часто,  едва закончив  рисунок, выбрасывает  или
уничтожает его.  Он  делает наброски  со всего,  что видит  в  зале: мебели,
учеников, их  одежды, забывая о  гипсовой  скульптуре,  которую  как  раз  и
надлежит  изобразить. Он продолжает изумлять  окружающих скоростью работы. А
также тем,  что  одно и то  же  изображение часто  повторяет  от  десяти  до
пятнадцати раз.
     Виктор Хагеман: "Однажды нам дали задание скопировать Венеру Милосскую.
Ван Гог, восхищенный прекрасной моделью, изобразил  ее, значительно увеличив
объем  бедер и превратив  этим  прекрасную  гречанку в солидную  фламандскую
матрону.  Спокойный  и  обходительный  господин Зиберт, увидев это, вышел из
себя  и  стремительными движениями стал исправлять рисунок.  Но  тут молодой
голландец  в  свою  очередь возмутился:  'Вы ничего  не понимаете  в молодых
женщинах, черт возьми! У них должны быть бедра  и  ягодицы, чтобы вынашивать
детей'. Это были последние слова Винсента в Академии художеств".

     Художник покидает  Антверпен и  3 апреля  1886 года  прибывает в Париж.
Возможно, не  только разочарование в методах  академии  стало  причиной  его
отъезда.   Таково   предположение   британского  журналиста  Кеннета  Уилки,
повторившего почти столетие спустя после описанных  событий путь Винсента по
Европе  с целью собрать как можно  больше сведений о  нем. Результаты  своих
исследований  журналист описал в книге, опубликованной в 1978  году:  "Досье
Ван Гога".
     У  Уилки  был  свой  взгляд  на  жизнь  художника. Его занимали  особые
вопросы,  например,  такой: почему характер Винсента существенно изменился в
последние  годы его жизни? Эти перемены начались, согласно  Уилки, как раз в
антверпенский период. На  обратной стороне  одного из антверпенских рисунков
художника   стояла  следующая  запись,   сделанная   его  рукой:  Кавенелле,
Голландская улица  2, консультации с 8 до 9 и с 1:30 до 3. Уилки показалось,
что речь идет о приемных часах врача.  Журналисту удалось найти в Антверпене
некоего Кавенелле, оказавшегося внуком  доктора, к  которому  обращался  Ван
Гог.  Тот, тоже  медик, согласился  дать Уилки  интервью.  Кавенелле-младший
сообщил журналисту, что его дед, Губертус Амадеус Кавенелле, родился в  1841
году  недалеко  от  Гента. В  1883  году он  основал медицинскую  практику в
Антверпене. Согласно  рассказу внука, дед, соблюдая  врачебную этику,  почти
никогда не  говорил с домашними о своих  пациентах. Однако  о  Ван  Гоге  он
кое-что рассказывал. "Дед говорил,  что  тот страдал сифилисом  на последней
стадии.  Он  выписывал ему квасцы  и советовал  поехать лечиться  в горы, на
воды".  По  словам  Кавенелле-младшего,  пациент  заплатил за  лечение своей
картиной,  а именно, портретом  самого  доктора.  Впоследствии  это  полотно
бесследно исчезло.
     Однако в письмах брату, в которых художник описывал свою жизнь подробно
и откровенно, он ни разу не упомянул о  посещениях доктора Кавенелле. Тем не
менее на основе своего исследования  Уилки сделал вывод, что как у Винсента,
так  и у Тео  проявлялись симптомы одной и той же болезни.  По его глубокому
убеждению этим недугом был сифилис.
     Стоит   ли   доверять  результатам   исследования   Уилки?  Он  не  был
единственным   в  своем  мнении.  Его  суждения  придерживается,   например,
историк-искусствовед Марк Тральбаут,  также написавший  биографию художника.
Но другие  биографы Ван Гога категорически не согласны с журналистом, находя
его аргументы малоубедительными.
     Предположение, что Винсент страдал сифилисом,  и в самом деле не так уж
абсурдно,  если  учесть ряд фактов  из поздней биографии  художника.  Однако
достоверно  утверждать  это  нельзя уже хотя бы потому,  что  до  1910  года
подобный диагноз  не  мог быть точно  поставлен. Рассказ младшего Кавенелле,
что его дед  лечил  Ваг Гога квасцами, лишь  усиливает сомнения.  Применение
квасцов  при  сифилисе  не  было  принято  в  конце  девятнадцатого века: их
раствор, представляющий собой слабое дезинфицирующее средство, использовался
при  воспалительных  процессах  мочевых  путей,  а подобные  воспаления  при
сифилисе не свойственны.
     И еще  одно замечание. Посещения  Винсентом  публичных домов отнюдь  не
являлись порочащими для его репутации. В те времена бордели рассматривались,
как   неизбежное   средство   удовлетворения    мужчинами   их   сексуальных
потребностей, если другой возможности на это  у них не было. Воздержание, по
мнению медиков, чрезвычайно вредило здоровью, поэтому в каждом городе --  не
только во  Франции, но и  по всей Европе -- было несколько домов терпимости,
над которыми надлежало вести строгий медицинский контроль. (Проводился ли он
в действительности, это другой вопрос). Из писем Винсента также следует, что
его  мнение  о  борделях  совпадало  с  общепринятым.  Он  считал  визиты  к
проституткам естественными  и полезными. В  этом плане Винсент  был типичным
продуктом своего времени!
     Из  письма No173:  "Я  отрыто выражаю мнение, что  ходить к  женщинам -
вовсе не  плохо  и не позорно.  Нужно  просто  следовать  сердцу и  доверять
судьбе, как многие и поступают. А человеку, живущему жизнью напряженной, это
особенно необходимо - ради сохранения здоровья и спокойствия".

     Как уже  говорилось, Винсент отбыл из  Антверпена в Париж. То, что  его
выбор  пал этот  город,  который  считался столицей  мирового  искусства, не
требует особых  объяснений. К тому же там он мог  поселиться у Тео. Его даже
некоторое  время  занимает  идея работать вместе с  братом,  хотя  последний
никогда не проявлял склонности  ни  к рисованию, ни  к  живописи.  3  апреля
Винсент получает в  Париже письмо из Антверпенской  академии  о том, что его
перевели  в младший  класс  с  учениками  от  тринадцати до  пятнадцати лет,
поскольку - по мнению экзаменационной комиссии - он почти не умеет рисовать!
Это унизительное суждение никак не трогает Винсента: ведь он и не собирается
возвращаться в  бельгийскую столицу.  К  сожалению, почти  все  его  работы,
оставленные там, бесследно потерялись.




     Тео настаивает на  отсрочке отъезда брата в Париж: он  считает, что тот
должен  помочь  матери с ее  переездом  в Бреду.  Но  Винсент не  согласен с
братом, хоть и не решается протестовать открыто. В конце марта  он  отбывает
во  Францию,  не  рассчитавшись  с  долгами  и  не предупредив  Тео. Лишь  в
последний момент посылает к нему курьера с письмом.
     Из письма  No459: "Дорогой  Тео,  не  сердись  на  меня  за неожиданный
приезд.  Я уже так долго о нем  думаю, что вдруг решил  не откладывать, ведь
таким образом выиграю много  времени. Я буду в Лувре  с двенадцати часов, но
могу  и раньше, если тебе  так удобно. Ответь мне, пожалуйста, когда я  могу
встретиться с тобой в Квадратном дворе. Что касается моих финансов, ситуация
все та  же.  У меня пока еще есть деньги,  и разумеется, я буду отчитываться
перед тобой обо всех расходах. Увидишь, мы сможем это наладить. Совсем скоро
я буду у тебя. Жму руку, Винсент".
     В Париже  художник поселяется у Тео по адресу  де Ру  де  Лаваль 25  (в
настоящее время  это улица  Ру Виктор  Массе). В июне  1886 они переезжают в
более  просторную  квартиру  на  третьем  этаже  на Ру  Лепик  54,  рядом  с
Монмартром.  В  июле Тео пишет матери: "Мы очень хорошо устроились  в  нашем
новом  жилище.  Вы  бы  не  узнали  Винсента:  так  он изменился. Другим это
бросается  в глаза еще  больше, чем мне. Он  основательно подлечил свой рот,
поскольку  из-за скверного состояния желудка потерял  почти все зубы. Доктор
очень  доволен  результатами лечения. Одевается  Винсент  также  значительно
лучше  прежнего,  и  в   своем  пиджаке  теперь  скорее  напоминает  важного
господина, чем брабантского крестьянина".
     Несмотря на неудачу в Антверпене Ван Гог решает брать уроки в Парижской
Академии  Искусств.  Он по-прежнему  убежден, что  классическое  образование
поможет  ему усовершенствовать технику живописи. Он записывается  учеником в
ателье Фернана Кормона, у которого учился другой голландский  художник Георг
Хендрик Брейтнер. (Последний и познакомил Тео с Кормоном в  1884 году, а тот
в  свою  очередь  рекомендовал  его  Винсенту).  Кормон,  маленький  смуглый
мужчина, был художником  типичных  академических  взглядов.  Его  имя  стало
известно благодаря полотнам на доисторические темы, написанным как им самим,
так  и его учениками. Манера  Ван  Гога  совершенно  противоречила принципам
Кормона, и его картины он характеризовал не иначе как создания безумного.
     Один из учеников Кормона, Франсуа Гаузи, вспоминает: "Когда Винсент Ван
Гог появился в  ателье, он попросил нас всегда обращаться  к нему  по имени.
Так что  его  фамилии мы даже  и не  знали.  Он  был хорошим  товарищем,  но
предпочитал уединение.  Ему, жителю севера,  не очень импонировали парижская
раскованность  и  общительность.  Мы  слегка  побаивались его  и  даже самые
язвительные среди нас  не  решались над  ним  подшучивать.  Сначала Ван  Гог
занимался только  рисованием, и  его работы никому  не бросались в глаза. Но
вот однажды он натянул холст на мольберт, чтобы - впервые,  в нашем ателье -
писать красками. Похоже, что его заинтересовала модель: женщина, сидевшая на
табуретке. Ван Гог тогда начал было рисунок, но  почти  сразу свернул его  и
поспешил  к мольберту.  Женщину он пересадил на диван  и завернул в  голубое
покрывало,  удивительно сочетающееся  с  ее  золотистой  кожей.  Потом начал
писать с необычным рвением, бросая стремительными мазками краску на  бумагу.
Казалось, он  загребает  ее лопатой: она  так  и  струилась  с  его пальцев.
Цветовая  насыщенность   картины  поразила  нас.  Привыкшие  к  классическим
приемам, мы не могли найти слов".
     (Картина,  описанная  в  Гаузи,   никогда  не  была  найдена,  так  что
достоверно не известно, соответствует ли его рассказ истине).
     Тео по-прежнему  работает  в фирме Гупиль.  Он заведует  художественной
галереей  на  бульваре Монмартр,  где  --  вопреки  желаниям  начальства  --
выставляет работы  молодых  начинающих  художников. Позже  их имена  получат
мировую  известность: Ренуар, Писсарро, Моне,  Дега...  Но в  те  времена их
картины, несмотря на низкие цены, раскупались плохо.
     Тео  знакомит   Винсента   с   торговцем   красками  Танги,   человеком
неординарным  и  примечательным. Джулиан Танги,  родившийся в  Бретонии, был
анархистом.  В 1871 году он принимал участие в восстании Парижской коммуны и
буквально чудом избежал казни. В юности  он  работал подмастерьем на фабрике
красок,  позже открыл собственный  магазинчик недалеко от  собора Нотре Дам.
Этот магазин стал местом встреч художников-авангардистов.  Танги возлагал на
них большие  надежды,  многим  помогал:  выдавал  в кредит краски  и холсты.
Расплачивались они картинами. У Танги Винсент имел возможность посмотреть на
работы других  и  выставить свои.  Торговец и  художник  быстро сошлись,  их
объединили не только  общие взгляды  на  искусство, но  и на  политику:  оба
придерживались левых воззрений. Танги знакомит Винсента с мастером, которого
сам ставит намного выше других -- Полем Сезанном.

     Итак, Ван Гог  был принят  в круг парижской богемы. Но означает ли это,
что  его  оценили как  художника  и человека?  Шотландец  Арчибальд Хартрик,
сомневается  в  истинных  мотивах новых  приятелей Винсента:  "Вспоминаю Ван
Гога,  как  человека  маленького  и невзрачного,  с  впалыми  щеками, рыжими
волосами  и бородой и светло-голубыми  глазами. У  него  была особая  манера
говорить:  он  обычно  воодушевлено  начинал  свою  речь   на   голландском,
английском или французском, а потом незаметно переходил на какое-то шипение.
Порой его взгляд становился  недоверчивым, словно он  что-то подозревал. Или
он приходил в ужасное волнение, и тогда  казалось, что  он просто не в себе.
Сказать по правде, я  думаю, что французы так хорошо его приняли из-за брата
Теодора. Ведь тот работал в фирме Гупиль по продаже картин".
     Хартрик  продолжает:  "Иногда  Ван  Гог  казался  ребенком:  он  как-то
по-детски  выражал  боль  и  радость.  Его   манера  смотреть  по  сторонам,
откровенно проявлять симпатии и антипатии  невольно обезоруживали.  При этом
он  никогда  не хотел сознательно кого-то обидеть или оскорбить.  Кстати,  в
Париже  он  был не  столь уж  беден, как  об этом сейчас  говорят.  Одевался
прилично, лучше многих из нас. Я как-то зашел в квартиру, в которой он жил с
Теодором -  на  Ру  Лепик 54.  Там  было уютно, хотя  тесно. Все  заставлено
мебелью, картинами, скульптурами. Не  думаю, что в то  время кто-то  находил
Ван  Гога  по-настоящему  безумным. Но  честно говоря,  никто, включая  меня
самого и всех его друзей, представить не мог, что когда-то он станет великим
и известным. Он просто был немного странным, а его работы особого интереса у
нас не вызывали. Выдающимися мы считали других художников".
     Парижский период стал переломным в творчестве Винсента. Благодаря своим
новым друзьям -- Генри Тулуз-Лотреку, Эмилю Бернару, Камилю Писсарро, Арману
Гийомену и Полю  Синьяку - он знакомится с  техникой импрессионизма,  и  его
палитра обогащается более светлыми тонами. Однако Ван Гог не  чувствует себя
подлинным импрессионистом  и  продолжает  экспериментировать,  упражняясь  в
различных  приемах  живописи.  Хартрик  вспоминает:  "Винсент  имел привычку
носить в  карманах куртки  большие куски красного  и голубого мела. Если ему
приходила  в  голову  какая-то  идея, он  тут  же  начинал рисовать  на  чем
придется, например, на стене. Если я был рядом, то всегда торопился положить
перед ним пару газет. Так, однажды на газетах он набросал сцену в ресторане,
куда в  последнее время частенько захаживал. Сам ресторан представлял  собой
узкую комнату с длинным столом, стульями вдоль стен и окном в торце. Винсент
на переднем плане нарисовал вешалку,  за ней ряд посетителей и, наконец, вид
из окна: кучу мусора. Это  был замечательный рисунок. Как жаль, что я его не
сохранил! Летом он часто ходил рисовать на реку".
     Из  воспоминаний  Люсьена,  сына  художника  Камиля Писсарро:  "Ван Гог
обычно возвращался  с  реки  с  большим  полотном.  Оно  было  разделено  на
множество  частей, на каждой из  которых был нарисован  пейзаж  или жанровая
сценка. Такой  холст напоминал целый  музей.  Лодки, плывущие по Сене, жилые
либо  опустевшие  дома  с  непременной табличкой:  'Продается', рестораны  с
разноцветными  ставнями,  заброшенные  парки и сады  ...". О том  же говорит
коллега и друг Ван Гога Эмиль Бернар: "Как-то в городе мы с отцом наткнулись
на Винсента,  идущего  с речки. В своей синей блузе он напоминал  заводского
рабочего. Ему очень хотелось показать свою работу  и, к удивлению  прохожих,
он  развернул  холст прямо  на  улице,  у  стены.  Сколько сюжетов на  одном
листе!".
     Интересы Винсента не ограничиваются импрессионизмом:  он часто посещает
Лувр,  вглядываясь в  картины Рембрандта и других классиков, изучает технику
Рубенса а галерее Медичи. В художественной лавке на улице Ру Лафайет Винсент
открывает для себя творчество недавно умершего в Марселе Адольфа Монтичелли,
он  глубоко тронут его лирическим сказочным  стилем. Кроме того на Ван  Гога
большое  впечатление производит  традиционная  японская  резьба  по  дереву,
просто  и безыскусно  передающая  красоту природы.  Японские  гравюры стоили
очень дешево,  и  Винсент начал  их коллекционировать.  Он  даже устроил для
приятелей выставку японского искусства - в популярном среди  художников кафе
Ле Тамбурин на бульваре Клиши 62. Из воспоминаний современника: "У итальянки
Августины  Сегатори, хозяйки кафе, я впервые увидел  Винсента.  На  нем были
синие льняные брюки, какие обычно носят  рабочие. Он очень оживленно говорил
со  своим  спутником. Тот казался  погруженным в  свои  мысли,  но  время от
времени вздрагивал, когда Винсент вдруг воодушевлено повышал  голос. Ван Гог
казался мне слишком нервным и безрассудным, он стоял особняком среди нас. Но
когда он  с разрешения  Сегатори развесил в кафе свои картины, мы не  смогли
остаться равнодушными. Чем-то они нас привлекали".
     Винсент   в  течение   долгого  времени  мог  обедать  в  Ле  Тамбурин,
расплачиваясь  вместо денег  несколькими полотнами в  неделю.  Постепенно на
стенах  кафе появлялось все  больше  его работ,  в  основном,  натюрморты  с
цветами.  Однако   несколько  месяцев  спустя  между  Винсентом  и  хозяйкой
произошла крупная  ссора,  после чего художник решил  забрать  свои полотна.
Пришлось  оспаривать  право  на них,  и насколько ему  это удалось, осталось
неизвестным. Возможно, часть  работ пропала бесследно, поскольку кафе вскоре
после  тех событий разорилось и было продано. Ходили слухи, правда, ничем не
доказанные,  что  очаровательная Августина была  любовницей  Ван Гога. Более
достоверно  то,  что  Винсент знал слишком много о  темных  делах заведения.
Вспоминает Поль Гоген: "В  Ле Тамбурин  был всего  один постоянный работник.
Там все время болтались какие-то сомнительные личности, среди которых были и
женщины. У трактирщицы  возникли  подозрения относительно связи  Винсента  с
одной из них, и в один прекрасный  день в пылу размолвки  она бросила в него
пивной бокал.  С разбитым лицом тот выбежал  на улицу. По дороге ему попался
полицейский, который даже не осведомился о  причинах ранения, а лишь сказал:
'Уходи отсюда быстрее'. Полиция  в  те годы часто была в сговоре с хозяевами
подобных сомнительных учреждений и не вмешивалась в разлады и потасовки".
     После  ссоры с Сегатори  Ван Гог  устраивает выставку импрессионистов в
другом  месте: дешевом ресторане  на  бульваре  де  Клиши  43.  Значительные
размеры  зала  позволяли выставить  более  чем тысячу  картин.  Сам  Винсент
собирается  показать  около сотни  своих работ. Он обращается  за помощью по
организации  выставки  к  коллегам  Луи  Анкетену,  Эмилю  Бернару  и своему
соотечественнику Арнольду Конингу. Экспозицию посещают  художники  Писсарро,
Гоген, Сера, коммерсанты  и  торговцы.  Приходят,  разумеется,  и посетители
ресторана, но раскрывшаяся перед ними диковинная цветовая симфония оставляет
их безучастными. Винсент замечает, что и его  собратья по искусству не особо
интересуются  творчеством своих товарищей.  Из письма  W-20  младшей  сестре
Виллемине: "Художники  мало любезны  друг к другу.  Порой вовсе  не обращают
внимания на  работы  коллег,  а если и хвалят, то нарочито преувеличенно, не
искренне".  Сам  Ван Гог не таков: он  всегда  находит слова  поощрения  для
других и, несмотря на преследующие его неудачи, не проявляет ни тени зависти
к другим.
     В  тот период в  жизни Винсента появилась женщина,  о которой  известно
очень немного. В письмах братьев она фигурирует как  С. Эта  С. вначале была
любовницей  Тео и  жила с ним на Ру  де  Лаваль. Очевидно, из-за нее  тот не
хотел,  чтобы  старший  брат переехал к  нему в Париж, тем более  С. была не
совсем здорова - как физически, так и душевно.  В конце концов отношения Тео
с сожительницей зашли  в тупик. Женщина  находилась на грани нервного срыва,
да и сам  Тео был не в  лучшем состоянии. Он ломал голову, как избавиться от
надоевшей подруги, тем  более, у него возникли планы женитьбы на голландской
девушке, сестре его приятеля Андриса Бонгера. Последний, кстати, хорошо знал
и Винсента. Бонгер был четырьмя годами младше художника и в то время работал
в одной из парижских посреднических контор. Андрис и Винсент  читают  одни и
те же  книги  и  оживленно их обсуждают.  Андрис  ценит  общество  Винсента,
особенно,  если  у  того  ровное  и  хорошее  настроение.  Он  даже временно
переезжает на  Ру  Лепик, когда Тео по делам отправляется в Голландию. С.  в
это время тоже находится в доме.
     Во время отсутствия Тео Винсент и Андрис часто  обсуждают  между собой,
как  вернуть Тео  свободу,  но таким образом,  чтобы С.  не  стала  жертвой.
Винсент выступает с неожиданным предложением. Из письма  No460 брату:  "Мы с
Бонгером  посоветовались  и  пришли к выводу,  что  С.  должна  перейти  под
покровительство кого-то  другого, и само собой напрашивается мысль, что этим
другим буду я. Хотелось бы, правда, обойтись без брака, но и эту возможность
я не отвергаю - если так будет лучше для всех. Пишу коротко, но ты до своего
возвращения все же подумай о нашей затее".
     Как  эта  история  закончилась, осталось неизвестным: в корреспонденции
Винсента  имя  С. больше  не  упоминалось.  В  1888 году  Тео, соблюдая  все
необходимые правила и обряды, обручился с Иоганной Бонгер.
     Как ладили братья между  собой в то время? Если исходить из  писем  Тео
матери и  великодушного  предложения Винсента относительно С.,  их отношения
представляются   дружескими  и  теплыми.  Так  ли  это  в  действительности,
достоверно  не известно, поскольку Тео  и Винсент, проживая  в  одном  доме,
естественно, писем друг  другу не писали.  Вероятно, младшему брату  нелегко
было делить квартиру со старшим -- человеком с трудным характером, к тому же
шумным и неряшливым. Тот ссорится  по  пустякам не только с  ним самим, но и
его гостями, из-за  чего те стали приходить все реже. Винсент  не щадит даже
вкусов  Тео,  часто бывает нелюбезен  и груб  по  отношению  к  нему.  Он  с
презрением относится к профессии брата, как торговца предметами искусства, и
не скрывает этого. Ситуация в доме накаляется до предела. Тео чувствует себя
бесконечно усталым, почти больным. Андрис Бонгер, непосредственный свидетель
многих ссор и размолвок, рассказывает: "По крайней мере раз в неделю Винсент
затевал долгую дискуссию, обычно на тему импрессионизма или что-то подобное.
Однажды терпению Тео пришел конец,  и  тот покинул дом  со  словами,  что не
вернется,  пока  брат не  найдет  для себя другого жилища.  И действительно,
вскоре  после  этого  Ван  Гог  переехал  на  юг.  Он  вообще  всегда  хотел
доминировать над Тео, что тому вовсе не нравилось".
     Настоящего   разрыва   между   братьями   не  произошло,   его  вовремя
предотвратил  отъезд Винсента.  Жизнь в одном  доме  неизбежно привела  бы к
окончанию их дружбы, которая Ван Гогу, как  художнику,  была необходима: Тео
помогал ему материально, и именно он ввел его в среду художников.
     .
     Винсент решил  отправиться на юг: его влекут солнце  и  яркие цвета. Он
считает, что Париж  больше  ничего не может  ему дать.  Он пишет Полю Гогену
(письмо 553а): "Когда я уезжал из Парижа, то чувствовал себя ужасно,  я и  в
самом деле был болен.  К тому же я пристрастился  к  алкоголю, надеясь с его
помощью вернуть иссякшие силы. Я был тогда бесконечно одинок, всякая надежда
оставила меня".
     Тем не менее  Винсент отдает себе  отчет в том, как важно было для него
время,  проведенное  в  Париже, центре  культуры и искусства. Из письма  W-4
сестре Виллемине:  "Когда я увидел Париж впервые, меня охватила тоска, такая
навязчивая и  неистребимая, как больничный запах. От этой  тоски я  так и не
избавился. И в то же время там такая кладовая идей, находок, возможностей...
Другие города  кажутся крошечными по сравнению с этим -- огромным, как море.
Покидая его, оставляешь в нем частичку жизни".
     В  феврале  1888  года художник оставляет французскую столицу.  К  тому
времени разногласия с Тео  уже не  были такими  острыми,  но Винсент тверд в
своем решении  уехать.  Вспоминает  Эмиль Бернар:  "Как-то вечером  Ван  Гог
сказал мне:  'Я  завтра  уезжаю. Давай  так  обставим  ателье,  чтобы  брату
казалось,  что  я  все  еще здесь'. Он повесил японские  гравюры  на  стены,
поставил несколько полотен на мольберты. Другие сложил в стопки и оставил на
полу.  Он  показал  мне  несколько  китайских  картин,  которые  ему удалось
получить  от  торговца сувенирами: тот  использовал их для упаковки товаров.
Потом сообщил,  что уезжает в Арль, и надеется, что это место подойдет и для
меня. 'Мы создадим там ателье будущего'.  Я проводил его до  Авеню де Клиши,
которую он метко называл маленьким бульваром. Я  сжал его руки, и это было в
последний раз. Больше мы не виделись. Надеюсь, это еще произойдет: в  лучшем
мире...".

     Чего же  достиг Винсент в Париже, как художник? В его рисунках появился
цвет,  что  положило начало формированию его неповторимой цветовой  техники.
Его новое увлечение  -- японские гравюры -- оказали  большое  влияние на его
собственный стиль. Он  считал, что они сильно и непосредственно воздействуют
на зрителей,  и сам  стремился к тому  же в своем  искусстве, которое по его
замыслам должно  тронуть  как  богатого и  ученого знатока,  так и  простого
труженика. В японских гравюрах его привлекали  не только стиль и композиция,
но и скорость, с которой художники их  создавали, и он пытается следовать их
примеру. Своих лучших  результатов в  будущем он  достигнет  как раз за счет
быстрого  и  насыщенного труда. Как от  его рисунков,  так и картин  исходят
особые  сила и энергия. Его работы, созданные  в течение двух парижских лет,
неровны  по  своим художественным достоинствам. Следует помнить, что Ван Гог
нашел свою  манеру не сразу: ему потребовался примерно год, чтобы от мрачной
голландской палитры перейти  к светлой  импрессионистской гамме. В это время
он  также много  экспериментирует,  пробует  различные  стили, что, впрочем,
свойственно  ему:  он  всегда  искал новые  средства  выражения.  Со  своими
коллегами он ведет бесконечные дискуссии о цветовых приемах. В 1886 году, на
восьмой  выставке импрессионистов, Винсент  увидел работы многих художников:
Дега, Гогена, Гийомена, Писсарро,  Сера, Синьяка, Моне, Ренуара, Монтичелли.
Его привлекало мрачное, трагическое  напряжение полотен Делакруа и, исследуя
его приемы, он  многому  научился. Однако изучение  живописи коллег  пока не
привело Винсента к открытию его собственного  уникального  стиля. Он учится,
открывает, ищет....




     20 февраля 1888  года Винсент прибывает в Арль. К его удивлению городок
покрыт снегом. Согласно воспоминаниям Серре, служащего библиотеки, считавшим
себя  другом  Винсента,  художник  вовсе  не собирался  задерживаться здесь.
Огромное впечатление, произведенное на него японским искусством, не дает ему
покоя,  и  он мечтает  сам побывать  в этой  далекой  стране. Арль  --  лишь
остановка  в   пути.  Но  город  не  отпускает  его:  ярко-голубое   небо  и
южно-африканский пейзаж поразили его  воображение. Он принимает  неожиданное
решение - остаться.  Впрочем, у  него и не было денег  на дальнейшую дорогу.
Библиотекарь  Серре вспоминает:  "В Винсенте  меня поразили его чрезвычайная
скромность и  застенчивость. По сути, он был ребенком.  Хотя  я высоко ценил
его художественную манеру, он  привлекал  меня, прежде всего, как человек. Я
видел, что  он несчастен и много  страдал,  и что он  достойно и  благородно
несет свои страдания. Жил он до крайности просто и бедно".
     Эти  наблюдения  подтверждает  рассказ  доктора  Феликса  Рея. С ним  у
Винсента  установились  доверительные  отношения,  и  впоследствии  он будет
оказывать художнику  врачебную  помощь.  Рей:  "Он  все время носил  пальто,
больше  напоминавшее балахон, и все  испачканное  краской.  Ведь  рисовал он
обычно  большим пальцем,  вытирая  его  о  ткань.  Кроме того, он -  подобно
пастуху  - носил соломенную  шляпу с  огромными  полями,  защищавшую  его от
солнца. Перед тем как утром с мольбертом и холстами выйти из дома, он ставил
в  камин  котел с серыми  бобами.  Когда он  вечером, смертельно  усталый  и
голодный, возвращался домой, то заставал камин уже, естественно, остывшим, а
бобы были  готовы  лишь наполовину и  мало съедобны.  Однако  он съедал  это
малопривлекательное варево. А бывало, что не ел вовсе, а лишь выпивал что-то
крепкое".  И  снова  Серре: "Непосильная работа  вытягивала  из Ван Гога все
силы,  поскольку лишь  одна  вещь  в мире была  важна  для него:  искусство.
Случалось, что запасы красок, присланные  Тео из Парижа, кончались, а у него
самого не было денег, чтобы  их купить,  и приходилось временно отказываться
от  занятий  живописью.  Но знакомый  аптекарь  Арманд часто из  сострадания
снабжал Винсента красками".
     Полотна для картин Ван Гог покупает в магазине Жака Калмента. Один  раз
за этим наблюдала дочка хозяина, тогда совсем маленькая девочка. В 1987 году
она, достигнув ста двенадцати  лет, станет самой старой жительницей Франции.
В  этом  преклонном  возрасте,  несмотря  на  плохой  слух, она выступит  на
французском телевидении:  "Что я помню о  Ван Гоге? У нас была мануфактурная
лавка, среди  прочего мы торговали  холстами для рисования. Время от времени
он и заходил за ними к нам. К счастью, у отца было много терпения, поскольку
Ван Гог  был клиентом непростым. А лицом он был страшнее ночи и носил шапку,
которая еще больше его уродовала. Смотрел всегда угрюмо. Даже мало зная его,
было  видно, что  он  понемногу  сходит с  ума.  Так вот,  он к  нам  иногда
наведывался. Отец как-то сказал мне: 'Если хочешь познакомиться с Ван Гогом,
я  позову  тебя  и представлю ему,  когда он  придет'. Так  и  случилось.  Я
спустилась вниз, вся сияя улыбкой -- сама любезность! Он мрачно взглянул  на
меня и  отвернулся. Моя  улыбка  как бы  окаменела. Больше  ничего  не  могу
вспомнить".
     Другие жители Арля также не особо лестно отзываются о Винсенте. Один из
них  объяснил  причину: "Мы  избегали  Ван  Гога,  поскольку  тот  постоянно
захаживал  в дома  терпимости. А  вообще,  я его  часто  видел,  мы  жили по
соседству.  Я  тогда  был  еще  ребенком,  и  мы  с  приятелями  любили  его
высмеивать.  Что с нас взять:  дети...  Впрочем, он и в самом  деле выглядел
очень   комично.   Длинная    блуза,   большая   шляпа,   привычка   надолго
останавливаться и уставиться на что-то -- все это вызывало у нас неудержимый
смех".
     Однако  маловероятно,  что  нелюбезность  местных  жителей  объяснялась
посещением Винсентом публичных домов. Ведь на юге Франции  отношение к этому
было - в отличии от северных провинций - более простым и открытым. В  апреле
1888 года Винсент  описывает один из таких визитов в письме коллеге Бернару:
"В воскресенье я зашел в  бордель. (...) Оказался в большом  зале с голубыми
стенами, похожим  на  деревенскую  школу.  Там  было,  наверно, с  пятьдесят
военных в красном и гражданских в черном -- с лицами, отливавшими желтым или
оранжевым, что характерно для здешнего населения.  Женщины в небесно-голубых
и ярко-красных нарядах: цвета  до невозможности контрастные  и кричащие. Все
ярко  освещено. Мне показалось, что там не такая  угрюмая обстановка, как  в
подобных парижских заведениях".
     Но были  у  Винсента и добрые знакомые. Один из  них - Поль-Эжен Милле,
молодой  офицер, позировавший художнику и считавший его своим другом. Спустя
сорок пять лет лейтенант в отставке Милле рассказывает: "Я часто наблюдал за
ним во  время  работы. Он  давал мне уроки,  но я  и  сам учил его  каким-то
приемам. Частенько в поле мы зарисовывали один  и тот же ландшафт, и бывало,
что поправляли друг друга".
     Бывший офицер явно преувеличивал свои достоинства как художника. Однако
достоверно  известно,  что  Винсент  возлагал  на  него  надежды  и  пытался
приобщить к тайнам искусства рисования. Но этим урокам скоро приходит конец,
поскольку молодой лейтенант получает назначение в Африку.
     Милле (как уже сказано, не страдавший от избытка скромности) продолжает
рассказ: "Ваг Гог часто принимал мои замечания всерьез. Да, часто, но все же
не всегда, а  лишь, когда речь шла о  рисовании.  Как  только  он принимался
писать красками,  я замолкал, иначе мы  бы неизбежно поссорились. Он был  не
так уж прост в обхождении: если гневался, то становился просто ненормальным.
Впрочем,  я  не принимал  все это  близко  к сердцу.  В  моей  скитальческой
солдатской жизни я уже сталкивался со всяким. Как я уже говорил, рисовать он
умел, хотя  с красками, на  мой взгляд,  обходился  непрофессионально. Цвета
выбирал  преувеличенные,  немыслимые,  безумные.  Слишком  яркие,  непомерно
живые,  неудержимые.  А  ведь художник  должен  вкладывать в свое  искусство
любовь,  но  не  страсть.  К   полотну  надо  подходить   осторожно,   а  не
набрасываться на него подобно Ван Гогу, а  тот часто  вел себя, как  грубый,
неотесанный мужик.  В  общем, он был  парень ничего, хотя никогда не знаешь,
что  можно  было  ожидать  от  него в  следующий  момент.  К  тому же он был
сверхчувствительным,  как женщина. Но что не отнимешь у него, это гордости и
веры в себя. Он нисколько  не  сомневался  в  собственном таланте  и глубоко
верил в свое предназначение. Товарищем он был хорошим, вполне  можно было на
него положиться. Правда, здоровье у него подкачало".
     Лучшим другом Винсента в этот период был, несомненно, Жозеф Рулен. Годы
спустя его дочь Марселла почти ничего  не может припомнить  о  художнике, но
все же хочет поделиться обрывками воспоминаний: "Я ни разу в жизни не видела
своего отца выпившим", - этим словами начинается интервью с ней в 1955 году.
(67-летняя Марселла все еще возмущена высказанным в  одном из писем Винсента
предположением о пристрастии Рулена к вину). В 1955 году из всей семьи Рулен
только  она  и жива. А  эта семья сыграла  немаловажную роль в последний год
жизни Винсента.
     По прибытии  в  Арль  в  конце  февраля 1888 года Ван Гог первоначально
поселился  в  пансионе  Каррел  на  улице Ру  ла  Кавалерия.  Где  и  как он
познакомился  с  почтальоном  Руленом,  в  точности  неизвестно,  но  вполне
вероятно, что их встреча произошла в ресторанчике пансиона. 47-летний  Рулен
со своими  двумя  метрами  роста и  разделенной  на две  половины каштановой
бородой  выглядел  весьма колоритно  на  фоне  своих  сограждан. Хоть  он  и
официально звался почтальоном, но  стоял  выше  простых служащих:  заведовал
отсылкой и доставкой всех писем  и посылок. Сам он именовал себя управляющим
почтовой конторы.
     31 июля 1888 года  Винсент начинает работу над его портретом. Из письма
No516: "...  почтарь в синей казенной форме, украшенной золотыми нашивками с
толстой бородатой  головой,  напоминающий Сократа.  На  редкость  интересная
фигура".
     Винсент работает,  как всегда, быстро. 4 или 5 августа  картина готова.
"Я   сделал   портрет  почтальона,   точнее  два   портрета.  Это  настоящий
сократовский  тип.  Ни  спутанная  рыжая  борода,  ни  любовь к  выпивке  не
разрушают образ мудреца.  Его жена как раз  родила, и  добряк так и светился
радостью. Он истинный - республиканец, совсем как старина Танги. Бог дал мне
неповторимый  сюжет для  картины!  Во время  позирования  он  был  несколько
напряжен,  вот  почему я  изобразил его дважды,  второй раз -- лишь за  один
сеанс.  На  светло-голубом, почти  белом  фоне в разных  перемежающих тонах:
желтом, зеленом, фиолетовом,  розовом и красном. Форма синяя с  золотым.  Он
по-дружески  не захотел брать  денег  за сеансы, однако обошелся  мне весьма
дорого,  поскольку беспрерывно ел,  пил и  посылал  за газетой.  Но все  это
пустяки,  ведь позировал он замечательно.  Так что  в итоге  я  в  выигрыше.
Надеюсь вскоре написать и новорожденную".
     Упомянутая  малышка  в свои 67  лет, хоть и  не  помнила  художника, но
сохранила  в памяти, что  ее родители часто говорили о нем и всегда называли
по  имени,  поскольку  фамилия  Ван  Гог  была  непривычна  по звучанию  для
обитателей Прованса. Марселла Рулен выросла  в окружении картин Винсента. На
стенах родительской спальни  висели портреты ее отца, матери, братьев Армана
и Камилла, и ее самой, недавно появившейся на свет.  И еще натюрморт: ваза с
цветами. Но владелец этой обширной живописной  коллекции был небогат,  что и
отметил Винсент: "Его зарплата составляла 135 франков в месяц, на которые он
перебивался с женой и тремя детьми. Что за  правительство!  В какое время мы
живем?!".
     Тяжелое   материальное   положение   пробудило  у   Рулена  интерес   к
революционным идеям. Из письма Ван Гога  W-6  сестре Виллемине: "В ближайшие
дни напишу новорожденную в колыбели,  разумеется, с позволения ее родителей.
Отец, будучи радикально настроенным, не хотел крестить младенца, но вынужден
был  уступить настояниям родственникам, поставив однако  условие,  что обряд
будет проводить  он  сам.  При  этом  он пропел Марсельезу. Поступок  весьма
неосторожный!  Он  дал  дочери  имя Марселла,  поскольку  так  зовут  и дочь
'почтенного'   генерала  Буланже.  Бабка  ребенка  в   отчаянии  от   такого
безрассудства, и остальные члены семьи на ее стороне".
     Жорж Эрнест Буланже (1837-1891) был в то время министром военных дел. В
те дни во Франции его имя было у всех на устах, при этом его часто именовали
генералом  Реванш. Буланже стоял  во главе  ультра национальной партии.  Его
последователи,  называвшие  себя  буланжистами,  ставили  перед  собой  цель
свергнуть республику  и  установить  монархию по  наполеоновской  модели.  В
апреле 1888 года  Буланже стал  активным  членом правительства. 13 июля 1888
года  состоялась его дуэль  с министром-президентом  Флокетом, его  яростным
идеологическим  противником. Многие  современники, в  том  числе Рулен и Ван
Гог,   ожидали,   что  Буланже  в   своем  стремлении  к  власти   возглавит
государственный   переворот.   Первоначально   эти  ожидания   подтвердились
блестящей победой генерала на парижских  выборах  в январе. Но на дальнейшую
борьбу  у  Буланже  так  и  не  хватило  решимости.  Впоследствии  он  тайно
эмигрировал в Бельгию, где умер, всеми забытый.
     Марселла Рулен вспоминает, что  отец часто  говорил:  "Винсент зайдет к
нам на тарелку супа".  Между мужчинами установились приятельские  отношения.
Хотя  жизненная  ситуация и того и другого была  не  простой,  оба были в то
время  счастливы по-своему.  Картины  Винсента  излучают  радость  жизни,  а
похожий на Сократа великан Рулен наслаждается едой, вином и своей женой.
     Но в 1889 году обстоятельства  разлучают их. Рулена назначают на службу
в  Марсель.  Он  тяжело переживает  расставание  с семьей  и многочисленными
друзьями. Винсент теряет в  нем хорошего и  преданного товарища.  Из  письма
No573:  "Вчера  уехал Рулен. Последний день, проведенный с ним и детьми, был
особенным.  Как он  играл с малышкой: пел  и заставлял  плясать  у  себя  на
коленях!  В  его голосе  звучали незнакомые мне до сих пор нежные серебряные
нотки.  Колыбельная  в  его устах  --  мягкая  и  грустная  --  походила  на
удаляющийся звук трубы времен Французской революции".
     Между тем весной 1888 года Винсент впервые добивается успеха. Благодаря
хлопотам  Тео он  получает  возможность выставить свои  работы  в  парижском
Салоне   Независимых,  учрежденным  в  мае  1884  года  группой  художников,
отвергнутых  официальными галереями.  Двери  салона были  открыты для  всех,
независимо от их школы и стиля. Предпочтение отдавалось неоимпрессионистам.
     В начале  мая Винсент  находит для себя  новое жилище: он снимает за 15
франков в месяц квартиру и  ателье в правом крыле  так  называемого "Желтого
дома"  на  площади  Ламартин. Ван Гог строит далеко  идущие планы. Из письма
сестре Виллемине: "В настоящее время я обустраиваю свое  ателье  и помещение
для гостей. Наверху у меня  две  комнатки с прекрасным видом на парк, откуда
по утрам можно видеть  восход солнца. Одну из  них я обставлю так,  что  там
смогут  останавливаться друзья, а другая будет моей. В ней я поставлю только
стулья с соломенными сидениями, стол и кровать. Стены побелю, а пол будет из
красного камня".
     Переезд в Желтый дом не обошелся без проблем.  Когда Винсент собирается
оплатить аренду прежнему хозяину, тот требует более крупную  сумму, чем  ту,
которая обговаривалась  ранее: 67,4 франков. И  в качестве залога забирает у
Винсента его чемодан. По мнению  же самого художника, с него полагается лишь
40 франков. Ван Гог вынужден подать иск в гражданский суд и пока не решается
ни на какие покупки для новой квартиры. Обходится даже без матраса, так  как
не уверен, что выиграет дело. Поскольку он не может  ночевать в Желтом доме,
то  ищет  другой,  временный  приют. Он  вновь вынужден  обратиться к Тео за
деньгами. К счастью, суд встает на сторону Винсента. "Мне даже выплатили еще
двенадцать  франков, а моего  хозяина  оштрафовали, поскольку  он  незаконно
присвоил мое имущество...". Речь идет все о том же злополучном чемодане.
     Винсент  собирается  основать  в Арле  общество художников, и Тео готов
оказать  ему  в  этом  материальную поддержку. Первым  в Желтом доме  должен
остановиться Поль Гоген.
     В  ожидании  друга  Винсент не  бездействует: он хочет  к его приезду в
особой  манере  разрисовать  стены  их совместного ателье. Из  письма  No526
брату,  приблизительно 23 августа  1888 года: "В  данный момент я  работаю с
таким  рвением,  которое  можно  сравнить   лишь  с   аппетитом   марсельца,
уплетающего свою рыбную  селянку. И ты поймешь  меня,  когда  узнаешь, что я
рисую гигантские подсолнухи. Я работаю сразу над  тремя полотнами. На первом
три больших цветка на  светлом  фоне, в зеленой  вазе. На  втором тоже три и
один с  созревшими семечками и опавшими лепестками. И еще один бутон: всего,
значит, пять цветков на ярко-голубом фоне.  На третьем двенадцать цветков  в
желтой вазе, светлых  на светлом. Это будет лучшим - так я, по крайней мере,
надеюсь. И на этом я, наверно,  закончу. В ожидании Гогена  и в надежде, что
он поселится здесь, и мы будем работать вместе в  нашем общем ателье, я хочу
еще  многое сделать.  Если удастся  осуществить мой  план, я  напишу  дюжину
картин. Настоящая симфония голубого и желтого! Я начинаю работать с восходом
солнца, ведь цветы быстро вянут".
     Ван  Гог скоро заканчивает  работу над  тремя  полотнами,  описанными в
письме брату. Он так доволен натюрмортом с тремя цветками, что тут же рисует
вариацию на ту же тему. "С  моими  подсолнухами дела идут как нельзя  лучше,
сейчас  я  написал  букет из  четырнадцати  на  желто-голубом фоне.  Картина
производит такой же эффект, как та, что есть у тебя: айва и лимонами, только
она значительно больше. А рисовать подсолнухи куда легче".
     В письме художнику Эмилю Бернару Винсент рассказывает о своих планах на
будущее:  "Я мечтаю украсить ателье  полдюжиной полотен  с подсолнухами.  На
этой  стенной  росписи  чистый  несмешанный  желтый  цвет  будет  составлять
контраст  с  самыми  разными  формами  синего:  от  темного  до  светлейшего
веронского   голубого  и  до  королевского  голубого  с   тонкими   полосами
оранжевого".
     Всего --  с  июня 1888  по январь  1889 - Винсент пишет  семь картин  с
подсолнухами. Сейчас  две  из  них  находятся  в  Соединенных Штатах (одна в
Филадельфии, другая в  частной  коллекции), остальные в Мюнхене,  Лондоне  и
Амстердаме.  Амстердамское  полотно  всемирно известно,  и  с  него  создано
множество репродукций. Шестая картина выставлялась на  аукционе в Лондоне 30
мая  1987  года. С  1901  года она  находилась  в  частной  коллекции  Эмиля
Шуффенекера,  с 1907 по  1910  демонстрировалась в  галерее  Э.Друэта, потом
перешла  во владение  Пауля фон  Мендельсона-Бартольди  в  Берлине.  В  1934
картину купил лондонский миллионер Альфред Честер Битти:  своему капиталу он
был в значительной степени обязан медным шахтам в Замбии. После его смерти в
1968 году полотно перешло к его сыну, а после смерти сына 1983 году -- к его
вдове. В 1986 году картина размером 76 на 100 см, которая в течение ряда лет
сдавалась  в аренду  Лондонской  Национальной галерее,  была  выставлена  на
аукцион внуками  последнего владельца за  астрономическую сумму 75 миллионов
гульденов  и была приобретена  японской  компанией  Ясуда.  Возможно, японцы
увидели в ней влияние своего национального искусства на творчество Ван Гога.
     Седьмой  экземпляр, холст с  пятью цветками,  во  время Второй  мировой
войны оказался в Японии и пропал во время бомбежек.
     Было  много предположений и рассуждений об увлечении  Винсента сюжетами
именно с подсолнухами. Некоторые исследователи называли его выбор случайным.
Эти цветы вообще  были  популярны  в  художественных европейских кругах того
периода. Следовал ли  Винсент  общей моде или увлекся необыкновенно  чистыми
солнечными красками -- сказать трудно.

     23 октября Гоген  из Понт-Авена прибывает  в Арль. К сожалению, попытка
сотрудничества двух  художников  кончилась  -  спустя  всего  два  месяца  -
глубоким душевным кризисом Винсента. Вот, что об этом пишет сам Гоген.




     Я  уже  давно собирался написать о Ван Гоге, и  когда-нибудь непременно
это сделаю, а сейчас только наброски, скорее даже не о нем, а о нас. Надеюсь
положить этим  конец разным  слухам и домыслам, которые все  время  окружают
наши имена.
     Так  уж получилось, что судьба ни раз сталкивала меня с людьми, которых
впоследствии  постигла  трагедия  безумия.  В  их числе  и  братья  Ван Гог.
Некоторые люди -- кто из дурных намерений, а  кто по наивности -- причисляли
к безумным и меня. Разумеется, все мы находимся под влиянием других, общение
с ними меняет наше поведение, но не до такой степени,  чтобы заставить сойти
с ума. Задолго  до катастрофы Винсент писал  мне из  больницы, где  проходил
лечение: "Какая удача  для вас,  что вы  в  Париже! Там  много замечательных
специалистов,  и  среди   них  непременно  найдется  тот,  кто  поможет  вам
избавиться от душевной болезни".  Не  все ли мы слегка душевно больны? Совет
был дан от чистого сердца, однако  я, возможно, лишь из чувства противоречия
ему не последовал.
     Читателей  журнала  "Меркурий",  в  котором  несколько лет  назад  было
опубликовано  одно из писем Ван Гога, несомненно, обратили  внимание на  то,
как упорно  Винсент  настаивал на моем  приезде  в Арль.  Его  необыкновенно
увлекла  идея  о  создании  там  художественного ателье, директором которого
должен был стать я. Я же работал в то время в Бретани, в Понт-Авене. Я долго
не  поддавался  уговорам Винсента  --  как из-за моих начатых трудов, так  и
из-за смутного скверного предчувствия. Но  его настойчивость и моя  дружба с
ним заставили меня в конце концов пуститься в путь.
     Я  прибыл  в Арль  ранним утром  и решил дождаться  начала дня в ночном
кафе.  Привратник, взглянув  на меня, закричал: "Это вы,  дружище,  я  сразу
узнал вас!".  Оказывается, Ван  Гог показывал  ему мой  автопортрет, который
когда-то  получил от  меня  в  подарок,  и рассказал при этом, что  в скором
времени ожидает меня в Арле.
     Не слишком рано, но  и не слишком поздно пошел  я будить Винсента. Весь
день мы провели  в разговорах и прогулках по Арлю, природа которого,  честно
говоря, меня разочаровала.
     За работу принялись на  следующий день:  он продолжил то, чем занимался
накануне, а  я начал новую  картину. Должен признаться,  что  я не  способен
взять в руки кисть и, не раздумывая, броситься к мольберту  -- так,  как это
получается у других. Я знаю художников,  которые сойдя с поезда, сразу берут
в руки  палитру, в течение нескольких часов  пишут картину  и ставят под ней
свою подпись. Стоит только подсохнуть  краске, они отсылают ее в Люксембург.
Такие полотна  мало  волнуют меня, но перед  их  авторами я готов преклонить
колени:  какая твердость характера,  какая уверенность  в себе! У меня таких
качеств  нет.   Мне  надо   сначала  привыкнуть  к   обстановке,  постичь  и
почувствовать каждое дерево,  каждый  цветок  и  вообще  всю природу,  такую
изменчивую  и  непредсказуемую!  И  в Арле  мне для  этого понадобились  две
недели. А Винсент тем временем ревностно трудился.
     Между нами  двумя - один  подобен вулкану, другой тоже горящий,  только
изнутри  -  установилось  своего  рода  состязание.  С  самого  начала  меня
шокировал ужасающий  беспорядок в  доме Винсента. Рабочий шкаф  был  доверху
набит тюбиками с красками: новыми и почти пустыми, причем, все были открыты!
Но, несмотря на этот хаос, его полотна, как и  его слова,  излучали глубокую
мысль и мощный дух! В  голове этого голландца вмещались и  Библия, и Доде, и
Гонкур. Мосты, пристани, набережные Арля -- это была его Голландия. Впрочем,
письма брату он писал не  на родном языке, а по-французски, которым владел в
совершенстве.
     Его речи часто  были  сумбурны, мне  трудно было понять  их логику. Его
художественные  вкусы  ставили  меня в тупик.  Например, он благоговел перед
Мейсонье  и  совершенно не  принимал  Энгра.  Последнего  он  просто  считал
безнадежным.  Он впадал  в отчаянье  от Дега,  а  Сезанна  считал лжецом.  И
буквально плакал, когда говорил о Монтичелли.
     Его смущал  мой  низкий лоб  (признак  слабоумия), вместе с  тем он  не
отказывал  мне  в  высокой  интеллигентности. При этом  он был необыкновенно
нежен, проявляя истинный евангелический альтруизм.

     С первого  же месяца  наши общие денежные дела  безнадежно  запутались.
Касса пополнялась скромными вкладами  Тео, брата Винсента, служащего в фирме
Гупиль, и с  моей  стороны  -- выручкой от продажи картин.  Необходимо  было
серьезно  обсудить  финансовую ситуацию, но такой разговор грозил  неизбежно
закончиться ссорой.  А ведь  размолвки о  деньгах  очень  неприятны  и  даже
опасны.  Пришлось  мне,  переступая  через  собственный  характер, приложить
особые  старания,  и в  итоге вопрос  разрешился  проще,  чем я  ожидал.  Мы
договорились, что каждый из нас будет ежемесячно вносить  определенную сумму
на  общие  расходы.  Для  этих  денег  мы  выделили  две   коробки.   Первая
предназначалась для квартирной  платы, табака,  ночных  мужских  прогулок  и
некоторых непредвиденных трат.  Тот,  кто  брал из нее  деньги,  должен  был
аккуратно и честно записывать сумму на специальном листе. Деньги, хранящиеся
во второй коробке, служили для необходимых жизненных нужд, их мы  ежемесячно
делили на четыре  части:  каждая  на неделю.  Из экономии мы  отказались  от
ресторана,  и я сам готовил на нашей маленькой  газовой плите. Винсент ходил
за покупками в ближайшую лавку. Один раз он все же отважился сварить суп. Не
знаю, что он туда  намешал, но это варево играло всеми цветами его картин, и
есть его  было  невозможно. Как хохотал мой Винсент,  выкрикивая: "Настоящий
Тараскон,  да  здравствует  милый  папа  Доде!".  Ситуация   показалась  ему
забавной,  напомнив   приключения  Тартарена  из  Тараскона  из  знаменитого
произведения Доде.
     Как  долго мы  жили вместе? Не могу  сказать  точно,  я это  совершенно
забыл. Хотя катастрофа приближалась стремительно, я испытывал необыкновенные
подъем и вдохновение, что длилось, как мне сейчас кажется, целую вечность...
     В  последний  период  моего  пребывания  в  Арле   настроение  Винсента
постоянно менялось: он то становился шумным и беспокойным, то упорно молчал.
Нередко ночью  я  наблюдал,  как мой друг  бродит  по комнате, он  же всегда
удивлялся, увидев, что я проснулся. Обычно было достаточно сказать ему: "Что
случилось,  Винсент?",  и тот, не промолвив  ни  слова, ложился  в постель и
вновь проваливался в сон.
     Однажды мне  пришла в голову идея написать его  портрет в то время, как
он набрасывал свой любимый сюжет: подсолнухи.  Когда картина была готов, Ван
Гог  сказал: "Это, действительно я, вот  только, сошедший с сума".  В тот же
вечер мы зашли в  кафе.  Он  заказал себе легкий  абсент и вдруг без всякого
повода бросил полный стакан мне в лицо. Я едва  успел увернуться. Я  схватил
друга под руку и  повел его домой через площадь Виктора Гюго (ошибка Гогена:
это  была  площадь Ламартин).  Спустя несколько минут Винсент уже  забылся в
своей постели крепким  сном и  проснулся  лишь следующим  утром.  Первые его
слова были: "Дорогой Гоген, я смутно припоминаю,  что вчера обидел тебя".  Я
ответил:  "Охотно прощаю  тебе  эту выходку,  но  вчерашняя  сцена не должна
повториться. Если бы ты в меня попал,  не могу  ручаться, что не бросился бы
тебя душить. Разреши мне написать твоему брату, что я уезжаю".
     Этот день мне никогда не забыть! После вечерней трапезы меня неудержимо
потянуло на  свежий  воздух. Я уже почти  пересек площадь  Виктора Гюго, как
услышал  за собой знакомые  резкие шаги. Не  успел  обернуться,  как Винсент
бросился на меня с бритвой.  Я не остановил его, только  пристально  на него
посмотрел.  Этот  взгляд,  по-видимому, его удержал, и он  быстро  удалился,
опустив голову. Может, мне не  хватило  смелости на то, чтобы отнять  нож  и
успокоить его?  Но впоследствии вспоминая этот эпизод и взывая к собственной
совести, я ни в чем не мог  себя  упрекнуть. Кто сам не грешен, пусть первый
бросит в меня камень!

     (Камень был,  действительно,  брошен самыми разными  людьми. Рассказ  о
нападении с ножом и отпоре Гогена никогда, никем и ничем не был подтвержден,
и поэтому может быть подвергнут сомнениям. Этот эпизод также не  упоминается
в материалах частного исследования арльской полиции, проведенного  в феврале
1889 года.)

     Гоген продолжает. Я  сразу направился в одну из арльских гостиниц, снял
комнату и лег в  постель. Из-за крайнего волнения я не мог заснуть и сомкнул
глаза  лишь в  четвертом  часу ночи,  а  в восемь был уже на ногах. Выйдя на
улицу и  приблизившись  к площади, я увидел  около  нашего с Винсентом  дома
большую толпу, в которой различил несколько полицейских  агентов и господина
в круглой шляпе: комиссара полиции.




     20 сентября 1929 года, в арльской газете появилось сообщение:

     "Арль, проводы на заслуженный отдых.
     По  поступившим  к  нам сведениям, Альфонс  Роберт,  охранник городской
тюрьмы,  с 1 октября уходит на пенсию по собственному желанию. Если господин
Роберт,  находясь  на заслуженном отдыхе, посвятит  себя написанию мемуаров,
то, несомненно, найдет  в Арле  заинтересованных читателей.  Ведь  он  знает
немало  любопытных историй,  с  ним  охотно  делились  даже  заключенные,  в
благодарность за хорошее  отношение к  ним.  Что -- заметим - не мешало  ему
хорошо выполнять свои обязанности, оставаться строгим и принципиальным.
     Напоминаем, что  именно господин  Роберт арестовал  в  марте  1888 года
вблизи здания  муниципалитета одного  из  убийц Дюпона и Дестанкью, офицеров
нашего  гарнизона. И именно  ему одна  из служащих  публичного  дома вручила
окровавленный сверток с ухом знаменитого голландского живописца Винсента Ван
Гога, которое художник  отсек себе в порыве безумия  и оставил в борделе как
знак памяти.  И именно господин  Роберт пресек попытку взлома,  предпринятую
бывшим акробатом Мюллером, вступив с преступником в неравную схватку.
     Господи Роберт известен и своим  участием во многих других  - более или
менее  сенсационных  -   делах,  в  которых  он  всегда  проявлял  верность,
последовательность  и мужество. Но мы  предоставим ему  самому рассказать об
этом: ведь теперь у него появится свободное  время. Мы желаем ему еще долгих
счастливых лет".
     Насколько нам известно, господин Роберт так  и не написал воспоминаний.
Но сохранился его устный рассказ об известном эпизоде с ухом Ван Гога.
     "В 1888 году я был агентом полиции и в тот пресловутый день  нес службу
в довольно спокойном районе, на улице Дю Бу-де-Арль, где и находился бордель
номер один. Им заведовала некая Виржиния, которая больше известна под именем
Габи: так все ее называли.  Она и дала мне тот самый газетный сверток,  весь
пропитанный кровью, сказав,  что  это подарок  художника. Я  опросил  ее  и,
рассмотрев   содержание  свертка,  удостоверился,  что  он  содержит   целое
человеческое ухо. Конечно, я тут  же доложил обо  всем  своему шефу.  Срочно
собрали совещание, но не успело оно еще  закончиться, как явился комиссар Де
Орнано  с  заявлением,  что  Ван  Гога  нашли,  и  что   тот,   не  проявляя
сопротивления, позволил довести себя до дома.
     Раньше  я   не  замечал  в  этом  человеке  ничего  особенного.  Тихий,
обходительный. Под мышкой -- сумка. Даже дети не задирали его".

     Напомним, что  Винсент  прибыл в Арль 20  февраля 1888 года. Как раз  в
период его пребывания произошло  убийство двух офицеров. Согласно письму Тео
именно в тот день художник впервые посетил публичный дом, где позже, в конце
года, произошла драма с ухом.
     До сих пор не ясно до конца: какое ухо и какую его часть отсек Винсент.
Ответ на  первый  вопрос  почти  однозначен:  левое. Такой вывод  исходит  в
частности из того, что Ван Гог был  праворуким, и  отрубить  левое ухо  себе
самому ему было бы гораздо легче,  чем  правое. Но есть и  сомнения. Ван Гог
написал два автопортрета с отсеченным ухом, но ни на одном  из  них не видно
раны:  ее закрывала повязка. Барт Де Ла Фай  записал в  каталоге  картин Ван
Гога:  "Повязка   была   наложена   на  правое  ухо",  что  подтверждают   и
автопортреты.  Но нельзя  забывать, что Винсент изображал  свое отражение  в
зеркале.  На  гравюре  и рисунке углем, сделанным доктором  Гаше,  последним
лечащим врачом Винсента, видно, что покалечено левое ухо. На второй вопрос -
какая именно его часть  была отрезана  - ответить труднее. Согласно рассказу
полицейского агента Роберта, в  свертке было  целое ухо.  Это подтвердил  --
тридцать лет  после инцидента - врач арльской  больницы доктор Рей. Согласно
его воспоминаниям отсеченный орган поступил к нему слишком поздно, чтобы его
еще можно было пришить. Врач сохранил его, положив в крепкий раствор спирта,
но спустя три месяца другой сотрудник больницы по ошибке выбросил содержимое
колбы.  Есть  однако  свидетельства,  что  речь шла лишь о  части уха. Среди
прочих это утверждают художник Синьяк и жена Тео, Иоганна Ван Гог Бонгер.
     Очевидно,  что  если  Винсент  отсек  и  не  целое  ухо,  то  с большой
вероятностью значительную  его  часть.  По-видимому,  он, придерживая  мочку
левой рукой, держал нож в правой и резал снизу вверх. По имеющимся сведениям
трудно судить о  серьезности раны. Но нет сомнения в утверждении Гогена, что
кровотечение  было  весьма  сильным,  поскольку  в наружном  ухе  содержится
множество кровеносных сосудов.
     Вопрос же  -- почему Винсент это сделал -- остается без ответа, хотя на
этот  счет  в  течение  прошедших лет  появился  целый ряд (в  том  числе  и
психоаналитических) теорий. Мы еще вернемся к ним.


         13. Арль: январь 1889 -- май 1889,
     Сен-Реми май 1889 -- май 1890

     Вечером  23  декабря 1888  года Ван Гога, истекающего  кровью, почти  в
беспамятстве,  доставили в арльский госпиталь. Гоген посылает Тео телеграмму
с просьбой приехать в Арль, поскольку психическое состояние Винсента внушало
самые серьезные опасения. Сообщение о  несчастном  случае с братом пришло  к
Тео  весьма  не  кстати.  Он как  раз обручился  со своей  соотечественницей
Иоганной Бонгер и собирался с ней в Нидерланды, чтобы в кругу семьи отметить
помолвку.
     Тем  не  менее он  без промедления ночным поездом  24  декабря, как раз
перед Рождеством, выезжает в Арль. Застает Винсента в лихорадке, ослабевшего
от потери  крови,  глубоко  подавленного. Его  нервы истощены до  крайности.
Мнение  медиков не утешительно. Главный врач больницы настаивает на переводе
художника  в отделение душевнобольных. Но врач-ассистент Рей, лечащий доктор
Винсента   и  хорошо   его  знавший,   уверен,  что  состояние   психической
нестабильности пациента  -  лишь  временное явление, и  что  вскоре наступит
улучшение. К  мнению Рея прислушиваются. Проведя в  Арле рождественские дни,
Тео   возвращается  в  Париж.  Поль  Гоген  тоже  покидает   Арль,  даже  не
попрощавшись с другом.  План совместного творчества двух художников потерпел
полное крушение.
     Казалось,  что доктор Рей был прав: с  первых месяцев  января состояние
Ван  Гога улучшается.  Он  становится  спокойнее, его  мысли  проясняются. 4
января  ему  позволяют  выходить за пределы госпиталя и  заходить домой, а 7
января выписывают. Художник с упоением  принимается за работу. Он собирается
написать портрет доктора Рея, который, как  ему  кажется, понимает его лучше
других.
     Доктор  Рей пытается использовать  сеансы позирования  и  для  лечебных
целей: в своих беседах с Винсентом он пробует настроить его на положительные
мысли и поверить в близкое  излечение. Иногда врач и  художник  беседуют  об
искусстве.  Рей:  "Не  имея  возможности  общаться со своими  коллегами,  он
заводил со мной  разговоры  о значении  добавочных  цветов. Но как  же я мог
поверить,  что  красный не  должен быть красным,  а зеленый  не должен  быть
зеленым!". Доктору явно не нравится его собственный портрет,  подаренный ему
Ван  Гогом, но он  принимает его и благодарит, боясь обидеть  художника.  До
самой смерти Рея  (он умер  в  возрасте 67  лет в 1932 году)  искусство  его
бывшего пациента  останется  для  него  совершенно  непонятным,  что  он сам
откровенно признавал.
     В начале 1889 года Рей случайно встречает Винсента в одном из коридоров
больницы. Художник  работает  в то время  чрезвычайно  плодотворно.  На  его
полотнах - автопортрет с перевязанным ухом, здание больницы, мужская палата.
Винсент хочет преподнести доктору именно последнюю картину -- палату. Но тот
отказывается, старясь проявить при этом максимальную деликатность. Как раз в
тот момент мимо них проходит аптекарь, господин Руссо. Рей обращается к нему
с вопросом,  не  хочет  ли тот получить картину Ван  Гога  в подарок.  Руссо
бросает взгляд на холст: "Эту грязь? Нет, уж,  спасибо!". К ним приближается
еще  один   сотрудник   больницы,   администратор,  господин  Нейвере.   Рей
заговаривает  с ним в надежде,  что  тот не откажется  от подарка, и Нейвере
неожиданно охотно соглашается. Хотя картина кажется ему странной, она чем-то
неудержимо привлекает  его,  и он искренне благодарит.  Винсент  обрадован и
польщен:  наконец-то нашелся  человек,  проявивший понимание и интерес к его
работе.
     В  больнице, кроме  доктора  Рея,  доверие Ваг Гога завоевывает  пастор
Фредерик  Салле.  Тот  --  по просьбе  Тео  --  берет  на  себя  обязанность
присматривать за Винсентом  и сообщать брату художника  о своих наблюдениях.
Помощь пастора и в самом деле оказалась впоследствии бесценной.

     Винсент  покинул больницу, однако об излечении не может  быть и речи. В
начале февраля с ним случается новый приступ. Его мучают страхи, он убежден,
что его хотят отравить, ему повсюду  видятся отравители и их  жертвы. Соседи
сообщают о его странном поведении в полицию, и по решению  комиссара полиции
и согласия самого пациента, его снова помещают в психиатрическую больницу, в
это раз в закрытое отделение. Ван Гог проводит  там дни в полном бездействии
и молчании, временами он бьется в безудержных рыданиях.
     Накануне очередного  приступа он пишет брату:  "Бывают моменты, когда я
чувствую  вдохновение  и тогда  не понимаю,  что со мной: то  ли я во власти
безумия, то ли ко мне приходит высшее озарение...".
     Десять дней спустя Винсенту становится лучше, и  он снова поселяется  в
Желтом доме  на площади  Ламартин.  Он  и  сам все больше  обеспокоен  своей
странной болезнью. Из письма No577 от 17 февраля 1889  года: "Если рано  или
поздно  мне  потребуется  лечение  в  Эксе  (я  имею  в  виду  заведение для
душевнобольных в Экс-провинции), о чем мы уже беседовали, то заранее говорю:
согласен и полностью доверяю врачам".
     Днем  он  много  гуляет  по окрестностям,  ночует же из  осторожности в
больнице.
     Однако  среди   местных   жителей  растет   недовольство.  Поведение  и
высказывания  Винсента непонятны  им и кажутся  опасными,  к  тому же  ходят
слухи, что  он домогается местных женщин. 26 февраля около тридцати крестьян
обращаются с  жалобой в  полицию. Вот  заявление  тридцатипятилетней хозяйки
овощного магазина на  площади  Ламартин: "Я проживаю  в том же доме, что Ван
Гог. А что он ненормальный, это точно. Если  этот тип заходит в мой магазин,
то  ведет себя  весьма  дерзко.  Оскорбляет клиентов и  пристает к женщинам:
случается,  преследует их до самого дома. Все в округе побаиваются этого Ван
Гога,  и не  напрасно...". Хозяйку  магазина  поддерживает  сорокадвухлетняя
швея, проживающая  на той же площади: "Этот мужчина, Ван Гог,  наш  сосед, в
последнее  время  окончательно  свихнулся и  на всех наводит страх. Особенно
женщинам при нем не по  себе, потому что он так и норовит их потрогать и при
этом  произносит  самые  неприличные  слова. Вот  и  меня  он  позавчера,  в
понедельник  -- свидетели не дадут соврать -- схватил за талию и  приподнял.
Никогда не  знаешь, что от него ожидать! Мы все надеемся, что его,  наконец,
заберут  в специальный приют". И другие местные жители  высказываются о  Ван
Гоге как о человеке странном, непредсказуемом. Эти  многочисленные жалобы --
хоть  никто  и  не  утверждает прямо,  что Винсент опасен для  окружающих --
переполняют, наконец, чашу терпения комиссара полиции.  Тот выдает указ: "Мы
считаем, что душевно больной должен быть помещен  в соответствующее лечебное
заведение".
     28 февраля 1889 года инспектор полиции получает задание  закрыть ателье
Винсента,  а  его  самого доставить  в  госпиталь.  Художник  не  согласен с
решением, но безмолвно ему подчиняется.  В госпитале его помещают в закрытое
отделение,  запрещают  курить.  Рисовать  ему также  не  позволено.  Винсент
переживает чрезвычайно тяжелое время, чувствует себя одиноким и покинутым  и
в течение нескольких недель  не пишет Тео  ни единой строчки.  Лишь 19 марта
Тео получает весточку  от брата, из которой узнает, что тот заперт  в стенах
приюта для умалишенных.  Лишь верный Рулен оказывает  Ван Гогу поддержку:  в
начале апреля он приезжает из Марселя,  чтобы навестить друга в больнице. Из
письма No583:  "Хотя  Рулен  по  возрасту еще  не  годится  мне в  отцы,  он
обращается со мной так нежно и внимательно, будто это старый солдат  опекает
своего  юного товарища. Он немногословен,  но ясно  дает  мне понять: 'Мы не
знаем, что  нас ждет  завтра, но что  бы не случилось, всегда рассчитывай на
меня'".
     Постепенно Ван Гогу в больнице  предоставляют больше свободы, и наконец
выписывают.  Винсент ищет кров  в другом  районе  Арля,  в чем ему  помогает
доктор Рей.  Тот готов сдать  художнику в аренду часть своей  квартиры.  Эти
двухкомнатный апартамент  менее удобен для работы,  чем  Желтый дом, но зато
обойдется Винсенту дешевле:  Рей  просит всего от шести до  восьми франков в
месяц.
     В  начале  апреля  Ван  Гог  собирается  туда  въехать,  но  неожиданно
передумывает. Он  решает,  что  ему  все же  лучше находиться под постоянным
контролем врачей  и решает поселиться  в  приюте  Святого Павла в  Сен-Реми,
недалеко от Арля.  Перенеся  четыре тяжелейших кризиса,  он больше не верит,
что  сам сможет  справиться  с  болезнью. Однако  надеется,  что  дальнейшее
лечение  окажет  на  него  благоприятное воздействие  и  поможет вернуться к
полноценной жизни.

     Подводя итог арльскому периоду,  можно сказать, что Винсент значительно
продвинулся в технике рисования. Он работает теперь необычайно быстро, почти
как японские мастера: идеал, к которому он стремился. Он использует кисти из
самых  различных материалов: от  мягких  из  гусиных перьев  до  толстых  из
тростника. Ими наносит краски на меловые наброски и таким  образом достигает
богатой цветовой гаммы. А иногда обходится без красок: таинственность горных
ущелий - их свет  и  тень  и  свежесть зелени  - он может  отобразить только
рисунком. Его идеи совсем не совпадают со взглядами Гогена. Тот предпочитает
абстрактные  формы,  изображает  то,  что  ему  подсказывают  воображение  и
фантазия.  Попытки  Винсента перенять  эти методы  ни  к  чему  не приводят.
Однако, чтобы глубже понять такую манеру  изображения,  он  копирует картины
Гогена и Эмиля  Бернара.  По-видимому,  результат  этих  опытов проявился  в
характерных волнообразных линях последних работ художника.
     Арльский период оказался для Ван Гога  чрезвычайно плодотворным. Весной
и летом 1888 года он создал гениальные пронзительные пейзажи с видами Арля -
истинные  шедевры!  Как  в  рисунках,  так   и  картинах,  художник   достиг
совершенства  и  развил  свой  уникальный  стиль.  Изображенные  им  зеленые
просторы, поля, виноградники  и  кипарисы уже не спутаешь с  работами других
мастеров.  Его  пейзаж становится  своеобразной  симфонией цветов,  художник
словно заражает зрителя  вдохновением, дарит ему часть своего экстаза, унося
в  надзвездные просторы. От своей первоначальной реалистичной манеры Винсент
отказался навсегда.
     Ван Гог все больше  использует  цвет  для  передачи изображения, но при
этом  далек  от точности  и  реальности.  Искажая  подлинные  пропорции,  он
выделяет  некоторые детали,  нарушает их  формы  и цвета  -  для того, чтобы
глубже выразить свои мысли и эмоции. Он использует грунтовые краски, которые
не  смешивает на палитре,  а штрихами наносит  на полотно.  В чем-то следует
пуантилизму, но иначе, чем  другие приверженцы этой школы. Он делает зрителя
сопричастным своему творческому  процессу. Его  живопись  можно  сравнить  с
работой писателя, у которого внешний вид  исписанного листа выдает отношение
автора к  тексту. При этом Винсент  работает в  подобной манере сознательно,
словно заранее зная впечатление, которое произведут его картины. Еще ни один
художник  до  Ван Гога не рассчитывал  на  такой эффект.  Зрителю необходимо
проникнуться самим процессом творчества, он должен разделить чувства мастера
в минуты создания картины. Иначе работа останется непонятой.
     К сожалению, именно  непонимание пришлось  пережить  Винсенту  в  самый
интенсивный  и в то же время  одинокий  период  своего творчества,  когда он
поднялся на уровень, не доступный большинству его современников.  И это лишь
усугубит его одиночество и отчаяние.

     8  мая  Винсент  в  сопровождение  священника  Салле, преодолев  пешком
расстояние в двадцать километров,  прибывает к своему новому месту обитания.
Приют  Святого  Павла лежит  приблизительно в  трех  километрах  от  городка
Сен-Реми,  в   живописном  месте,   окруженном   полями,  виноградниками   и
маслиновыми деревьями.  Здание принадлежало  монастырю  августинов,  позже к
нему пристроили больницу для душевнобольных.
     Накануне,  29  апреля, Салле  по просьбе Тео посетил  директора приюта,
чтобы подготовить того к приезду нового пациента. Директор, господин Теофиль
Пейрон, несмотря на занимаемый им пост, далек от  психиатрии:  в прошлом  он
был корабельным доктором и окулистом. Во время первой встречи с ним  Винсент
сдержан и спокоен. Когда все формальности улажены,  он  прощается  со  своим
спутником-священником и удаляется в отведенную ему комнату.
     Пациентов  в приюте совсем немного: кроме Ван Гога  всего около десяти.
За  ними  ухаживают  несколько медбратьев,  в  то время как хозяйство  ведут
монахини.
     Больница,  величественная снаружи, внутри была мрачной и темной: что-то
тяжелое и безысходное ощущалось в самом  воздухе и обстановке приюта. Окна в
комнатах пациентов  закрывали решетки. Пребывание там обходилось больному  в
100  франков  в  месяц. 6  мая Тео  телеграфом переслал  брату задаток - 200
франков.
     В журнал больницы Сен-Реми сведения о  Винсенте, как о пациенте,  можно
найти  на  странице  142.  В  первой графе  стоят  данные  самого  больного:
"Господин  Винсент  Ван  Гог,  36  лет,  художник, родился в  Голландии,  до
настоящего  времени  проживал в Арле". Во вторую графу внесено  имя лица, по
просьбе  которого  больной  был принят: "Господин  Теодор Ван Гог,  32 года,
родился  в Голландии,  проживает в Париже, брат пациента".  В  третьей графе
описывается  сам  недуг:  "Я,  нижеподписавшийся,  главный   врач  арльского
госпиталя, заявляю, что вышеупомянутый Ван  Гог  (Винсент),  36  лет отроду,
шесть  месяцев  назад испытал припадок  безумия, сопровождаемый болезненными
галлюцинациями.  Во  время припадка, не  отдавая  отчета в  своих действиях,
больной отсек  себе  ухо. В настоящий  момент  в  его состоянии  наблюдается
заметное улучшение, но сам он -- ради собственной  надежности и безопасности
- предпочитает оставаться  в  стенах  заведения для  душевнобольных.  Доктор
Урпар, Арль, 7 мая 1889 года".

     Несколькими  неделями  позже  доктор Пейрон,  описанный  Винсентом, как
мужчина маленького роста, страдающий от ревматизма,  и  никогда не снимающий
темных  очков,  вносит  следующую  запись  в   больничный  журнал:  "Пациент
находился  ранее  на  лечении  в Арльском  госпитале,  куда  поступил  после
сильнейшего    припадка,   сопровождающегося   зрительными    и    слуховыми
галлюцинациями, вызвавшими у больного непреодолимое чувство страха. Во время
припадка  пациент  отсек себе  левое  ухо, о чем  сам  сохранил лишь смутное
воспоминание и не смог дать объяснения  такому поступку. Он сообщил нам, что
у  одной  из  сестер  его  матери случались эпилептические  припадки, и что,
очевидно, этот  семейный  недуг передался и ему. После  выписки  из арльской
больницы он первоначально намеревался вернуться к обычной жизни,  но два дня
спустя вновь прибегнул к врачебной помощи:  его снова стали мучить кошмарные
сны и  навязчивые страхи.  Из  арльского  госпиталя  он был  направлен в наш
приют".

     В Сен-Реми Винсент оставался год, в течение которого периоды наивысшего
творческого вдохновения сменялись полным душевным упадком.
     Из  письма  No592, 22  мая  1889 года:  "Я  живу  в маленькой комнате с
серо-зеленым  ковром   и   занавесками  цвета   морской  волны,  на  которых
кроваво-красными штрихами изображен узор  из роз. (...) Поскольку более  чем
тридцать комнат  здесь  пустуют, мне  предоставили одну из  них  в  качестве
ателье.  Еда здесь  достояна  описания!  Она  отдает  плесенью и  напоминает
кушанья   воспитательного  заведения  или  блюда  парижских   кафе,  которые
атаковали полчища тараканов. Несчастные постояльцы целые дни напролет заняты
ожиданием  приемов  пищи, а  дождавшись,  набивают животы  горохом,  бобами,
чечевицей   и  другими   полевыми  и  колониальными  продуктами.   Поскольку
переваривание подобного провианта  сопряжено с некоторыми трудностями, то их
остальное время занято работой сколь безопасной, столь и дешевой.  (...) Что
касается  моего  состояния,  я теперь знаю, что и  другие пациенты во  время
припадков  слышат  странные  звуки  и  голоса,  испытывают  видения.  И  это
примиряет меня  с моими  страхами. (...)  Есть здесь один, который постоянно
кричит  или  бормочет, что  было  и  со  мной  в  течение  двух недель.  Ему
мерещится,  что  он  находится  в  звенящем коридоре, наполненном  голосами.
Вероятно, у него  поврежден слуховой нерв, в  то  время как  меня мучили  не
только звуки, но и галлюцинации".
     Как  Винсент не пытается  избавиться  от страха перед своей  загадочной
болезнью, это ему  не удается. 9 июня он пишет (письмо No594):  "Странно, но
когда  я  пытаюсь отдать себе  самому отчет  о том, почему я здесь -- а ведь
это,   возможно,  ничто   иное,   как  происки   судьбы  -  меня  охватывают
непреодолимые страх и ужас, и тогда я не в состоянии думать. Похоже, что мне
постепенно  становится немного лучше, но как раз это  и доказывает то, что в
моей  голове что-то не  в порядке.  Ведь это  необъяснимо:  бояться  чего-то
несуществующего и потом  почти ничего об  этом не помнить. Но поверь  мне: я
делаю все возможное, чтобы как можно скорее вернуться к работе".
     Винсент полон усердия, но именно в этот период ему не хватает поддержки
Тео. 23 августа он пишет брату: (письмо No601):  "Можешь себе представить, в
каком  отчаянии  я был, когда приступы вернулись: ведь я  так надеялся,  что
болезнь отступила совсем. В течение  многих дней мое сознание было полностью
затуманено -  как в Арле, а может, сильнее. Здесь думают,  что припадки и  в
дальнейшем будут преследовать  меня:  ужасно! Четыре  дня из-за  сильнейшего
воспаления горла  я совсем не  мог  есть. (...) Оказывается,  что иногда,  в
затуманенном сознании, я  подбираю и съедаю  нечистоты: сам я припоминаю это
весьма смутно.  (...) Я уже не в силах  хранить мужество. Последний приступ,
милый брат, застал меня в поле, в ветреный день, в то время когда я  работал
над картиной. Это полотно я, тем не менее, завершил и пошлю тебе".
     В  сентябре  неожиданно наступает  улучшение.  Сознание  Винсента ясно,
мысли о самоубийстве исчезают, и  лишь ночные кошмары пока не отпускают его.
Настоятельница  монастыря  и  другие  монахини  видят  в  нем  приветливого,
послушного  и  воспитанного  пациента,  хотя  и  ни  во  что не  ставят  его
живописные работы. В то же время  все понимают,  что  с ним необходимо  быть
начеку. Как-то он резко толкнул на лестнице брата Пуле, который шел  впереди
него. Монах,  сохранив  спокойствие,  отвел  художника  в  его  комнату.  На
следующий день Винсент  извинился перед  ним, объяснив, что  принял  его  за
сотрудника секретной полиции.
     Между  тем,  жизнь   в   приюте   все  больше  угнетает  художника.  Он
сомневается, что пребывание там идет ему на пользу. Из письма No604, 4 или 5
сентября 1889 года: "Я, почти не прерываясь, тружусь в своей комнате, что во
многом избавляет меня  --  истинная  правда  --  от  болезненных мыслей. Нет
ничего  проще, как  отказаться здесь  от  лечебных  процедур,  поскольку  их
попросту  не  существует. Пациенты ведут растительное существование, набивая
желудки испорченными продуктами. Должен признаться  тебе,  что с первых дней
отказывался  принимать  эту пищу  и до  моего припадка питался исключительно
хлебом и несколькими ложками супа, что собираюсь  делать и в дальнейшем. Еще
хочу   сообщить,   что  господин  Пейрон  оставляет  мне   мало  надежды  на
выздоровление и вообще предпочитает не говорить со мной  о  будущем. Я и сам
думаю,  что болезнь  будет  возвращаться,  но  надеюсь, что  еще  достаточно
крепок, чтобы справится с ней".
     Типичная  для  монастырской  больницы  религиозная  атмосфера  особенно
претит  Ван  Гогу,  он  боится, что она  лишь  усилит  его болезнь. Ведь его
галлюцинации   все  чаще  носят  мистический  характер.  Уехать,  бежать  из
монастыря -- сейчас  он только  об этом и  думает.  Его мало заботит то, как
персонал больницы отнесется к его отъезду.
     Из письма No604:  "Они обращаются с нами, как с постояльцами гостиницы.
Предоставляют номер,  берут  деньги.  Остальное  их не интересует.  Им  явно
хочется,  чтобы  моя  болезнь,  а  соответственно  и  мое  пребывание  здесь
затянулись надолго.  Не случайно они  настойчиво  интересуются  доходами  --
моими и твоими. Но я не так глуп, чтобы пойти у них на поводу".
     Между  тем имя Винсента  начинает  приобретать известность. В  сентябре
1889  и  в марте  1890 года  его работы  выставляются  в  парижском  "Салоне
Независимых", а также на брюссельской выставке "Группы  двадцати". В это  же
время первый голос подает критика (к этому мы еще вернемся).
     Винсент спрашивает у Тео, не знает ли  тот, где  бы он мог поселиться в
Париже.  Не смог бы он, например, пожить у  своего коллеги  Камиля Писсарро.
Последний советуется с женой,  но  та  высказывается  решительно против: она
боится, что соседство психически нестабильного человека вредно для ее детей.
Тогда Писсарро придумывает выход: Винсент должен поехать в Овер-сюр-Уаз. Там
проживает  некий господин Гаше,  врач и художник,  у которого много связей в
кругах импрессионистов. Писсарро не сомневается,  что Гаше сможет помочь Ван
Гогу.
     Винсент  встречает  это предложение  с энтузиазмом.  В  письме No609, 5
октября 1889  года,  он пишет  брату: "То, что ты  рассказал о Овер-сюр-Уаз,
вселяет в меня радостную надежду. Ведь выход найти просто необходимо, и этот
кажется мне наилучшим. Даже если у Гаше не окажется уголка, то ты или старик
Писсарро наверняка смогут найти для меня прибежище  у какой-то местной семьи
или на постоялом дворе.  Главное, что поблизости будет доктор, и случись  со
мной приступ, я не попаду в лапы полиции, и меня не запрут в приюте. Поверь,
я так жду отъезда на  север,  как будто отправляюсь в неизвестную и желанную
для меня страну".
     К  сожалению,  болезнь не  оставляет Винсента. В  начале  января  он  с
разрешения  монастырских   докторов  отправляется  в  Арль,  чтобы  посетить
знакомых и  узнать, не заинтересовался  ли кто-то его картинами.  Спустя два
дня после  возвращения в Сен-Реми его  поражает  новый  сильнейший припадок,
после чего следует медленное улучшение.
     В  мае  он  твердо  решает уехать.  Правда,  Тео сомневается,  можно ли
отпустить брата одного.  Сам художник уверен в себе. Из письма  No631, 4 мая
1890 года: "Прежде всего я категорически не согласен с тем, что меня  должен
кто-то сопровождать. Сам в поезде я ничем не рискую, а опасности  для других
и вовсе  не представляю.  Даже,  если  предположить,  что со  мной  случится
приступ, то это произойдет без свидетелей: ведь кроме меня в  купе никого не
будет.  А  на  станциях должны знать, как поступать  в подобных случаях. Обо
всем этом я  рассказал  доктору  Пейрону. И еще  напомнил ему, что я как раз
недавно оправился от последнего кризиса, что обычно означает для меня полное
спокойствие  в  течение трех  или четырех месяцев. Именно  этот  факт я хочу
использовать, чтобы уехать немедленно".
     Из письма  No634, 13  мая  1890  года:  "После  последнего  разговора с
господином  Пейроном мне  позволили  упаковать чемодан,  который  я отправил
отдельно. Ручной  багаж не  должен  превышать 30  килограммов, этого  вполне
достаточно, чтобы захватить  с собой несколько полотен, мольберт, пару рамок
и прочее. Я собираюсь выехать, как только  ты напишешь господину Пейрону.  Я
совершенно спокоен и не могу себе представить, что могут возникнуть какие-то
проблемы.  В любом случае надеюсь  до воскресенья  уже быть в Париже,  чтобы
провести  там свободный день и спокойно все с тобой обсудить.  Также надеюсь
как  можно скорее  повидать Андриса  Бонгера. Я  как раз закончил картину  с
красными розами в зеленой вазе на желто-зеленом фоне. (...) Я послал в  Арль
письмо,  где просил,  чтобы  они отправили  багажом  в  Овер две  кровати  и
постельное  белье. По моим расчетам  я  потрачу на  отправку не более десяти
франков, а эти вещи мне потом весьма пригодятся".

     В  медицинское досье Винсента 16 мая  1890 года была занесена следующая
запись: "Пациент большую часть времени спокоен. Во время пребывания в приюте
с ним неоднократно случались припадки,  продолжавшиеся от четырнадцати  дней
до  месяца.  Сопровождались они сильнейшим страхом,  несколько  раз  больной
пытался отравиться -- то  своими красками, то  керосином,  который стащил  у
мальчика-слуги.  (...).  Между  приступами  настроение  было  ровное.  Много
рисовал. Сегодня он попросил выписать его, чтобы переехать на север Франции,
поскольку надеется, что тамошний климат более благоприятен для него". Доктор
Пейрон ставит под этим отчетом резолюцию: "Здоров".



     В пятницу 16  мая  1890 года Винсент  покидает  лечебницу Святого Павла
Сен-Реми. Он приезжает в Париж, два дня проводит у брата  и 20 мая приезжает
в Овер-сюр-Уаз.  25 мая он знакомится с  доктором Гаше, который отныне будет
наблюдать за ним.
     Поль-Фердинанд Гаше  родился  30  июля 1828  года в  Лилле.  Он  изучал
медицину в Парижском  университете,  после окончания учебы более  десяти лет
работал Париже. Во время франко-прусской  войны 1870 года получил назначение
офицера национальной гвардии  и  создал в  оккупированном городе медицинский
пункт помощи раненым.
     В 1872 году Гаше купил в Овер-сюр-Уазе дом, местные жители называли его
замком. Проживая  в деревне, доктор  поддерживает  многочисленные контакты с
парижским художественным миром. Писсарро, Мане, Моне,  Ренуар -- его хорошие
знакомые  и одновременно пациенты. Как врач, он практикует в разных  местах,
среди  которых  улица Рю Фобур Сен  Дени  в Париже. А еще работает городским
медицинским инспектором  и  лекарем при Железнодорожной северной компании. В
Овер-сюр-Уазе  он  проводит  не  более  трех  дней  в  неделю.  Жена доктора
скончалась в 1875 году, и теперь он живет  с сыном Полем, дочерью Маргаритой
и  домработницей.  Гаше -- человек весьма  прогрессивный для своего времени,
сторонник свободомыслия, дарвинизма,  социалистических взглядов,  а в  своей
профессии  еще  и  нонконформист.  Его  занимает  гомеопатия, он  практикует
различные новейшие методы лечения, в том числе, использование электрического
тока.  В деревне доктор слывет чудаком. Даже Винсент находит его  достаточно
эксцентричным! Из письма No638: "Он кажется мне таким же больным  и нервным,
как ты  да я.  Он уже не  молод и  несколько  лет  назад  потерял жену. Он -
истинный врач, его профессия и вера поддерживают его силы".
     По дому Гаше разгуливает бесчисленное множество  собак и кошек.  Доктор
состоит еще  и  членом общества защиты животных,  что в то  время  считалось
верхом экстравагантности. При  такой  непомерной  занятости  Гаше  стремится
служить не только медицине, но  и искусству.  Как художник-любитель, пробует
себя  в медных гравюрах,  подписывая  их псевдонимом Ф.ван Риссел. На стенах
его виллы развешены как современные, так и классические картины.
     Гаше  рекомендует  Ван  Гогу поселиться  на постоялом дворе  Сент-Обен,
расположенном недалеко  от его  собственного дома. Плата за  проживание  там
составляет шесть франков  в день. Для Винсента с его ежемесячным доходом 150
франков  это слишком дорого, и он выбирает другой  небольшой  пансион Артура
Густава Равокса напротив здания мэрии,  где дневная плата на два с половиной
франка дешевле.  Гаше приглашает художника два-три раза в  неделю  к себе на
обед. Тот никогда не отказывается, хотя обильные трапезы  в доме доктора ему
не по нраву. Гаше обещает научить его мастерству гравировке на меди. Винсент
увлечен как  незаурядной  внешностью,  так  и характером  медика,  и  решает
немедленно начать работу над его портретом.

     На  постоялом  дворе, где  расположился  Ван  Гог,  проживают  еще  два
постояльца: испанец и начинающий голландский  художник Том  Хиршиг, которого
все называют Томми. Комнатка Винсента расположена под самой крышей, стены ее
побелены, дневной свет проникает через крошечное окошко.
     Дочь хозяина пансиона  зовут Аделина,  и знатокам Ван Гога она известна
как "Женщина в голубом" благодаря картине с таким названием. Спустя годы она
еще  хорошо  помнит художника:  "Мне было  13 лет,  когда  господин  Винсент
поселился у нас. С тех пор прошло  уже  более шестидесяти лет, но я вижу его
перед собой, как будто расстались вчера. Он ходил, повернув голову набок - в
ту сторону, где у него не было уха. Далеко не красавец, но  говорил хорошо и
просто,  всегда  с полуулыбкой.  С ним  было всегда  приятно.  Никто не  мог
предположить, что у него психическая болезнь".
     Хиршиг  (проживший  до  1951 года  и  так  и  не  ставший  сколько-либо
известным художником) тоже хорошо  помнит  Ван Гога. "Вспоминаю его  работы,
которые  сейчас на вес золота.  А тогда они были свалены  в кучу  в  грязном
коридорчике  хлева  для  овец.  Помещение темное,  на полу  солома,  в конце
лестница. Именно там висели картины Винсента, каждый день он приносил новые.
Одни  вешал  на стену, другие складывал  на пол, и  никто не  обращал на них
внимания. Правда, во время праздника  14 июля вместе с флагами несли портрет
нашего хозяина,  написанный Ван Гогом. Как сейчас, вижу его, сидящем в  кафе
на скамейке перед окном,  взгляд какой-то дикий. В нем было что-то безумное,
во всяком случае, я не решался смотреть ему прямо в глаза".
     В  июне  1890 года  Винсент знакомится  с братьями Секретан,  сыновьями
зажиточного парижского аптекаря.  Встреча состоялась ровно за восемь дней до
открытия рыболовного  сезона, в третье воскресенье  июня. Это были последние
дни Ван Гога, ему оставалось жить всего несколько недель. Братья с компанией
беззаботных друзей приезжают в  деревню на  отдых. Гастону 19 лет, а Рене --
16, оба учатся в престижном парижском  лицее Кондорсе. Несмотря на разницу в
возрасте, они легко сходятся с Винсентом.
     Рене,  как  утверждает  он  сам,  не  отличался прилежностью.  Школьные
предметы  мало  интересовали  его,  а  главными  увлечениями  были  охота  и
рыболовство. А вот  у старшего, Гастона, были явно выраженные художественные
склонности. По  его собственным  словам, он часто беседовал с  Ван  Гогом об
искусстве: художник, обнаружив в юноше родственную душу, сам искал общения с
ним. Гастон  видел  в  своем старшем  друге  гениального,  но  непризнанного
живописца. Сохранилась фотография братьев Секретан, на  которой они выглядят
весьма импозантно: симпатичные молодые люди, одетые  по  последней парижской
моде. Элегантность юных приятелей Винсента особенно выделялась  на фоне  его
собственного  неопрятного внешнего вида. Рене Секретан: "Он напоминал птичье
пугало.  Поля его фетровой шляпы  были  оборваны. Я никогда  не видел на нем
блузы, а лишь потертую рубашку. Свои художественные принадлежности он всегда
носил в какой-то старой корзине".
     Как братьям Секретан,  так  и  их  друзьям  бросается  в глаза,  что  с
Винсентом  что-то  неладно.  Рене  продолжает:  "Наблюдая  за Ван  Гогом,  я
невольно произносил про себя слово 'тронутый'. Всегда с какими-то причудами,
перепадами настроения: то  оживленный, веселый, другой раз  -- мрачнее тучи.
Говорил он обычно много, но если выпивал рюмочку, уходил в себя, мог молчать
часами. Если мне в  нем что-то не  нравилось,  так  это его  взгляд. Нет, не
глаза  -  в них  не  было  ничего особенного  -  а именно  взгляд,  который,
казалось, вбирал в себя все предметы вокруг и в то же время  терялся  где-то
вдали.  Он  был ужасно  суеверным,  перещеголяв даже  моего  брата,  который
славился этим до самой  смерти. Меня привлекал его анархизм, которым я сам в
то время  страшно увлекался. Он был  таким же непримиримым нигилистом, как я
сам".
     Винсент в то время много работал. Рене Секретан: "Мы часто  угощали его
рюмочкой -- или у Равокса,  хозяина трактира на площади перед мэрией,  или в
кафе у  папаши Мартина. В  то кафе, примерно в полутора километрах от Овера,
мы захаживали охотно. Надо сказать, что пить мы умели: выпивали четыре, а то
и шесть рюмок перно семидесяти двух процентов, но  держались  так, что никто
ничего не замечал".
     Братья  Секретан и  их друзья от души  наслаждаются отдыхом. Вскоре они
находят  себе  подружек  среди   местных  девушек.  Юная   компания  нередко
подшучивает  над  Винсентом.  Эти шутки не столь уж безобидны: например, ему
подсыпают  соль  в кофе. Ван  Гог  не  скрывает обиды:  его лицо  наливается
кровью, иногда он приходит в бешенство. В другой раз он смертельно пугается,
когда очередной шутник подкладывает мертвую  змею в его рабочую корзинку.  А
заметив, что  в  минуты задумчивости художник  имеет обыкновение  посасывать
свою кисть, юные шалопаи как-то покрыли ее кончик  красной краской.  Винсент
не на шутку  выходит  из  себя  и несколько  дней  не  показывается на глаза
компании.
     Юноши  и  девушки  часто  устраивают  пикники  на  природе.  Веселые  и
легкомысленные подружки молодых людей не отличались особой скромностью. Рене
Секретан  именовал  их  официанточками,  поскольку  они приносили корзинки с
провиантом  для  пикников. Вино и  жара  располагали молодежь  к  отнюдь  не
невинным  шалостям.  Рене:  "Перед  Ван  Гогом  мы  не   стеснялись,  он  же
отворачивался  в замешательстве,  что  приводило  наших девочек  в восторг".
Подобная  чопорность давала  повод к  недвусмысленным шуткам:  а может,  наш
художник  не только ухо себе  отрезал?! Проказницы  без  устали развлекались
тем, что  пытались его соблазнить, но  безрезультатно. Винсенту  их  попытки
были явно в тягость.
     Вскоре молодые люди  убеждаются в  неверности своего предположения. Они
случайно  наблюдают  за  тем,  как художник,  думая, что  он  один  в  поле,
"помогает самому себе". Также они замечают, что  тот проявляет живой интерес
к эротическим  картинкам,  которые  были одним  из развлечений на  пикниках.
Однако  к притязаниям девушек он глух. Он всегда предпочитал общество женщин
легкого поведения, но в Овере нет публичных домов.

     27 июля Винсент, как обычно, рано утром выходит из  дома и направляется
к замку, стоявшему на правом берегу Овера,  где  обычно  писал свои пейзажи.
Возвращается  еще  перед завтраком, но  вскоре  уходит  снова. Ничего  в его
поведении  не предвещает предстоящей  трагедии.  Но  к концу  дня его долгое
отсутствие замечают, ведь до сих пор он не  пропустил почти ни одной трапезы
на постоялом дворе.  Аделина, дочь Густава Равокса, вспоминает: "К вечеру мы
начали  серьезно  беспокоиться. Долго  ждали, потом все же решили накрыть на
стол и начали есть.  В тот  момент, когда мы зажигали свечи, он вдруг вошел.
Не сказав ни  слова, словно тень,  промелькнул мимо  стола и прошел быстрыми
шагами  в  свою  комнату.  Было  уже темно, и только моей матери бросилось в
глаза, что он шел, согнувшись, как  будто его мучила боль. Она сказала отцу:
'Ты бы пошел  посмотрел, по-моему, ему  не  по  себе'. Тот поднялся наверх и
услышал за дверью стоны. Ключ торчал снаружи, и отец зашел. Господин Винсент
лежал на кровати и тут же показал отцу свою  рану. 'Но господин Винсент, что
же случилось, где вы были?' 'Я сам в себя выстрелил...'".
     (Откуда же у художника оказался пистолет, которым он и произвел роковой
выстрел? Достоверно известно, что Ван Гог не привез его из Сен-Реми, и что в
Париже  у него  не было оружия.  Значит, оно появилось  именно в Овере. Рене
Секретан утверждал, что Винсент украл пистолет у него.  Сам он одолжил его у
Равокса и брал с собой на прогулки и пикники, чтобы  стрелять в рыб и белок.
Пистолет  был старого образца, калибра 380, регулярно давал осечки. Однако в
тот момент,  когда художник решил  им воспользоваться, он как  раз сработал.
Очевидно,  Ван  Гог  выстрелил в  себя  где-то  позади  замка, на  фоне  его
живописных   рельефов.  Оружие   пытались   найти   на   другой   день,   но
безрезультатно).
     Разумеется, тут же побежали за доктором. Равокс сам поспешил к живущему
неподалеку  господину Мазери,  медику  лет  сорока  пяти, выходцу  из бывшей
французской  колонии  Маурициус. По  просьбе Винсента о случившемся сообщили
также  доктору  Гаше,  которому полагалось наблюдать за  ним  в  Овере.  Тот
немедленно  прибыл,  но   его  встреча  с   художником  произвела   странное
впечатление на хозяев. Аделина: "У него не было практики в нашей деревне,  и
мы не были с ним знакомы. Когда он вошел к Винсенту, нам показалось, что они
увиделись  впервые.  Отец  утверждает,  что  они  и  словом  не обмолвились.
Оказалось, что он даже не знал адреса Тео".
     Винсент  к тому  времени  находился  в Овере  шестьдесят девять  дней и
посещал Гаше два-три раза  в неделю.  Впечатление семьи Равокса,  что  он  и
Винсент  едва  знали  друг  друга,  было, по всей видимости, ложным. Однако,
похоже,  что между художником и врачом возникли разногласия. Во время одного
из посещений Винсента они крупно  поссорились.  Художник обвинил Гаше в том,
что тот --  несмотря  на его  многочисленные  просьбы -- так и не  вставил в
рамку полотно Гийомена. Речь шла о портрете обнаженной женщины,  Ван Гог был
в  восторге  от этой  картины.  Во  время  разговора  с врачом  недовольство
Винсента все нарастало, и в конце концов он не смог сдержать ярости. Гаше --
по его собственным словам  -- стоило  немалого труда, чтобы успокоить своего
собеседника.  Если  верить  доктору, ссора  могла  закончиться  чуть  ли  не
убийством: он утверждал,  что  видел  в кармане  Винсента  пистолет, который
художник  пытался  прикрыть  рукой.  Однако  есть  основания  сомневаться  в
истинности  этих  слов.  Возможно,  что  и  значение самой  ссоры  несколько
преувеличено.
     Есть и другая версия о причине столкновения между врачом  и художником,
имеющая  отношение к  дочери  Гаше,  двадцатиоднолетней  Маргарите.  Девушка
позировала  Винсенту у  рояля, и некоторые предполагают,  что  тот искал  ее
расположения,  а это очень не нравилось доктору, несмотря на его свободные и
прогрессивные  идеи. Отец запретил дочери общение с художником. Говорят, что
Маргарита после  смерти  Винсента  впала  в глубокую депрессию,  прожила всю
жизнь  в уединении, так и не выйдя замуж. Она умерла в 78-летнем возрасте, в
1949 году. Однако каких-либо достоверных доказательств о ее любовной связи с
Ван Гогом нет.

     Гаше и Мазери исследуют рану. Оказалось, что Винсент выстрелил  в левую
грудь, рядом с сердцем.  Однако пуля попала в пятое  ребро, не задев сердца,
потому раненый и смог без посторонней помощи добраться до дома и подняться к
себе на чердак. Исследование показало, что  пуля застряла  в  левом  паху. У
Винсента не наблюдалось кровотечения,  он испытывал лишь небольшую  боль, не
кашлял,  его не рвало и не тошнило. Все  это указывало на то, что  желудок и
легкие  не  повреждены.  Заключив,  что  пациент  не  нуждается  ни  в каких
процедурах,  а должен  лишь  соблюдать покой, оба врача уезжают. Поль  Гаше,
семнадцатилетний сын доктора, остается дежурить у постели раненого.
     Вопреки прогнозу медиков  больной  быстро  слабел.  29  июля, в  час  с
половиной  ночи,  тридцать  шесть  часов  спустя  после  выстрела  Ван   Гог
скончался. Вероятно,  пуля затронула  диафрагму, селезенку или кишечник, что
привело  к  внутреннему  кровотечению.  Врачи,  однако, не подумали о  такой
возможности.  А  шанс  на  спасение  -  по  крайней  мере,  теоретический  -
существовал.  Удаление  селезенки могло  бы  сохранить  жизнь  художнику,  а
больница  Понтуазе находилась  всего в десяти километрах. Подобные  операции
проводились с 1836 года. Впрочем, взялись бы за нее провинциальные врачи? Да
и учитывая общее состояние медицины на то время, мало вероятно, что Ван Гогу
удалось  бы помочь. Тем не менее осталось непонятным, почему  врачи оставили
его одного, без медицинской помощи.

     Аделина  Равокс описывает  последние  часы  художника со  слов  других,
поскольку  сама  не  была у постели  умирающего:  "После ухода  врачей  отец
поднялся наверх  и всю ночь просидел  у господина Винсента.  Хиршиг тоже был
там. Еще  перед приходом докторов  больной попросил отца зажечь ему трубку и
затянулся.  Потом  курил  всю  ночь  напролет.  Время  от   времени  стонал:
накатывала боль. Он попросил отца приложить ухо к его груди, чтобы послушать
биение сердца. Остальное время молчал, иногда забываясь неглубоким сном".
     На самом  деле мало вероятно, что больной с  серьезным пулевым ранением
мог  спать, даже недолго. Нет свидетельств о  том, что ему давали какие-либо
болеутоляющие лекарства, например,  морфий. Очевидно, Равокс  желая пощадить
дочь, не сказал  ей всю правду. Хиршиг  дает более правдивую картину: "В его
комнатке, на чердаке, под  крышей, было  нестерпимо  жарко.  На своей  узкой
кровати, он мучался невыносимыми болями и спрашивал: 'Неужели никто не может
разрезать мой живот?'".
     Аделина продолжает свой рассказ: "Утром к нам явились два  жандарма, до
которых  дошли  слухи  о  происшедшем.  Один  из  них,  по фамилии  Ригамон,
бесцеремонно обратился к отцу: 'Итак, здесь  произошло самоубийство?'.  Отец
попросил его вести себя подобающим образом: ведь в  доме  умирающий. Сначала
он сам  зашел к Винсенту и объяснил,  что согласно  французским законам  ему
должны  задать  несколько  вопросов. Затем  пригласил в  комнату  жандармов.
Ригамон,  так и  не сменив  своего грубого  тона, спросил: 'Значит,  это  вы
покушались  на  свою жизнь?'.  'Да, по-видимому,  это  так',  -  тихо сказал
художник. 'Вам  должно  быть  известно,  что  вы не имели  на  это  права?'.
'Господин  жандарм,  - так же спокойно ответил Винсент, -  это мое тело, и я
вправе распоряжаться им, как хочу. Я сам в себя выстрелил, и прошу никого не
винить'.  После  этого  мой  отец настойчиво попросил  посетителей  оставить
больного в  покое. (...).  Днем прибыл  Тео. Он приехал поездом и  до нашего
дома дошел пешком, ведь мы жили недалеко от вокзала. Помню, как он торопливо
шел к нашему дому.  Тео был  небольшого  роста, ниже Винсента, одет  гораздо
лучше,  чем тот.  Он был  вежливым  и обходительным,  но смотрел  грустно  и
отчуждено. Он сразу поднялся к брату, обнял  его и заговорил с ним на родном
языке.  Отец оставил их одних и вернулся лишь  к вечеру.  Встреча с  братом,
видимо,  лишила больного последних сил. Он впал в  беспамятство. Отец и  Тео
остались у постели Винсента. Он умер около часа ночи".
     Хиршиг  также неизменно находился при умирающем. Конец художника потряс
его: "Умерший,  он был  еще страшнее, чем  при жизни. Из  плохо сколоченного
гроба  сочилась какая-то  зловонная жидкость. Жуткая картина! Думаю,  что он
много настрадался на земле, во  всяком случае, я не разу  не видел улыбки на
его лице".
     На  следующий день  Равокс  и Тео  сообщили в правление города о смерти
Винсента, на основе чего был составлен следующий акт:
     "Отдел записи актов  гражданского  состояния, Овер-сюр-Уаз. No 60, 1890
год, Винсент Виллем Ван Гог.
     29  июля 1890  года в 10  часов  утра скончался Винсент Виллем Ван Гог,
безработный  художник,  37  лет от роду,  родившийся  30 марта  1853  года в
Зюндерте, Голландия. Смерть произошла в Овер-сюр-Уаз в половине второго ночи
на  постоялом  дворе  господина  Равокса.  Покойный проживал  там  временно,
постоянного  места жительства не  имел.  Он являлся  сыном Теодора  Ван Гога
(ныне  покойного) и  Анны  Корнелии  Карбентус, проживающей в городе Лейден,
Голландия.
     Данное извещение составлено со  слов Теодора Ван Гога, торговца картин,
33 лет, брата  умершего, проживающего  в  Париже, улица Пигалле,  номер  8 и
Артура Густава Равокса, хозяина постоялого  двора и владельца  ресторана, 41
года, проживающего в нашем округе.
     Настоящее извещение подписано  мной, Александром Коффином, бургомистром
и  заведующим  делами  гражданского  состояния  после  удостоверения   факта
смерти".

     При подготовке похорон  возникли затруднения. Местный  пастор отказался
предоставить повозку  для погребения человека, лишившего себя жизни. Но  его
коллега  из  близлежащей деревни Мери  оказался более  лояльным и  предложил
карету своего прихода. От торжественной церемонии было решено отказаться.
     На похороны приехали несколько друзей и знакомых из Парижа. Один из них
-- старый  друг  и  коллега  художника Эмиль Бернар. Он  так  описывает свои
впечатления в письме Альберту Ауреру:

     "На стенах комнаты, где он лежал, были развешаны его последние картины.
Они окружали его подобно  ореолу. Гроб был драпирован простой белой тканью и
покрыт  массой  цветов,  в  том числе подсолнухами,  которые он так любил, а
также георгинами и другими желтыми цветами. Это был его любимый цвет, символ
света,  к которому он так стремился -- как человек и как художник. Здесь  же
лежали  его мольберт,  складной стул и кисти. Друзья понесли гроб  к карете.
Тео рыдал безудержно. Жара  стояла невыносимая. Мы  пошли за гробом, беседуя
по  дороге  о  Винсенте,  о  том,  как  много  он  сделал  для искусства,  о
грандиозных проектах, которыми он был одержим, и  о том,  как он был добр ко
всем нам.  Так мы  дошли до маленького  кладбища  при  церкви  со множеством
свежих надгробий. Оно  расположено  на холмах под  голубым небом, которое он
тоже, наверно, любил. И  вот гроб  опустили в могилу. Думаю, что  он  сам не
стал бы плакать в такой момент. День  был чудесный, и мы  невольно подумали,
что он мог бы быть счастлив, если бы не тот роковой выстрел... Господин Гаше
попытался произнести речь. Он говорил с огромным воодушевлением,  хотя  знал
нашего друга лишь  короткое время. Из-за  слез его речь была сумбурной  и не
всегда внятной. Он напомнил о стремлениях Винсента, о его возвышенных целях.
'Он,  - сказал Гаше, был  честным человеком и  великим художником, и  у него
были в жизни лишь две цели: бескорыстное служение людям и искусству.  Именно
искусство он ставил превыше всего, и оно сделает его бессмертным'".

     Аделина  Равокс  ждала  в  гостинице конца похорон:  "После  погребения
господин Тео вернулся к нам в дом.  Пришел также  Гаше с сыном. Господин Тео
предложил моему отцу выбрать себе картины на память, но тот отказался:  ведь
у  нас уже были мой  портрет и пейзаж с муниципалитетом. Тогда  он предложил
полотна доктору Гаше, который не заставил себя долго уговаривать и с помощью
сына  аккуратно свернул  каждую картину". В 1952 году 79-летний Гаше подарит
эти работы Лувру.




     После  смерти  Ван Гога был проведен  ряд исследований о его  последней
болезни, но почему-то меньше внимания  было  уделено  причинам самоубийства.
Казалось, что  оно не имело прямого отношения к болезни. В любом случае, нет
никаких свидетельств о том, что Винсент выстрелил в себя в момент  припадка.
То, что  он  где-то  достал  пистолет и  носил  его при  себе,  исключает  и
состояние  аффекта.  Также  нет  оснований  утверждать,  что  он  планировал
самоубийство   заранее.   При  этом  нельзя   забывать,  что  его  жизненные
обстоятельства  в  июле  1890  года  были   мрачными,  если  не  сказать  --
драматичными. Попробуем дать им оценку.
     Вернемся к  субботе 17 мая: в тот день Тео встречает брата  на Лионском
вокзале Парижа и привозит его в свою  квартиру на улицу Пигалле 8.  Художник
прибыл  из  больницы  Сен-Реми,  откуда  его  выписали,  признав  совершенно
здоровым.  Он направляется в  Овер-сюр-Уаз, но перед этим проводит три дня в
семье Тео, который незадолго до этого женился. Винсент  знакомится  с  женой
брата Иоганной Ван Гог-Бонгер. Позже та описывает свое первое впечатление от
этой встречи: "Я ожидала увидеть человека больного и изможденного, но передо
мной стоял  сильный  широкоплечий  мужчина со  здоровым румянцем, излучающий
жизнерадостность  и  решительность.  Очевидно,  в  его  состоянии  произошло
неожиданное и  основательное улучшение. Я  тогда  невольно подумала:  да, он
совершенно здоров  и выглядит крепче, чем мой муж. В продолжение  трех дней,
которые он провел у нас, мы видели его не иначе как веселым и бодрым".
     На самом деле  ситуация  не так проста и безоблачна.  Иоганна не  может
этого  не  знать:  она  понимает,  что женитьба Тео  нарушила многолетнее  и
уникальное в своем роде единство братьев, зародившееся в их юные годы.

     В  августе  1872  года  пятнадцатилетний  Тео  получает   от  Винсента,
служившим тогда в гаагской фирме Гупиль и Ко,  первое письмо: "Дорогой  Тео,
мне  тебя  здесь очень не хватает. Непривычно  возвращаться домой, где  я не
могу увидеть тебя и поговорить с тобой...". До июня 1890 года Винсент послал
младшему брату около 650 писем. В течение многих лет их дружба, претерпевшая
немало испытаний, лишь доказала свою прочность. За все это  время Винсент не
заработал практически ни единого цента и мог выжить и творить лишь благодаря
финансовой  помощи Тео. Кроме  материальной  поддержки младший брат помогает
старшему устанавливать  и поддерживать  контакты в  деловом и художественном
мире.  Тео  сохранял  все  рисунки и наброски,  которые Винсент ему посылал.
Благодаря ему  не  пропали и  письма  художника. Ни  разу  Тео  ни в чем  не
упрекнул  брата:  по-видимому, он непреложно  верил  в его гениальность.  Их
сотрудничество часто  называют  симбиозом: это  означает, что  их жизни были
связаны  воедино.  Без  Тео  Винсент  никогда   не  смог  бы  стать  великим
художником. Казалось бы, ничто не могло нарушить этот гармоничный союз.
     Такая картина единства братьев дается почти во  всех  публикациях о Ван
Гоге.  Но  есть  и  другие  мнения. В  пятидесятых  годах  историк  искусств
Л.Руландт провел детальное исследование отношений братьев и  пришел к совсем
иным  выводам. По мнению ученого  тяжелые жизненные обстоятельства и ссоры в
семье  оказали свое неизбежное негативное влияние на  союз  Винсента  и Тео.
Руландт  предполагает  также,  что   вдова  Тео,  Иоганна   Бонгер,  которая
редактировала первое  издание  писем  Ван Гога, внесла  в  них  определенные
изменения и сокращения с целью  представить своего умершего мужа с наилучшей
стороны.
     Ученый не ошибался:  позднее было доказано, что  в первом издании писем
1914  года  немало изменений.  Иоганна  стремилась,  по-видимому, не  только
идеализировать  фигуру Тео,  но  и  скрыть  ряд  несимпатичных подробностей,
касающихся других членов семьи и близких им людей. Например, имена Кей Вос и
Марго  Бегеманн  были  указаны  одной  буквой,  чтобы  оставить  читателя  в
неведении,  о ком в действительности идет  речь.  Иными  словами, вдова  Тео
предпочла не  выносить сор из избы, что соответствовало  обычаям  семьи  Ван
Гога.  Ведь  родители  художника  всегда  старались скрыть перед окружающими
неудачи старшего сына,  и в этом им активно помогали остальные родственники.
В 1869 году дядя определил племянника,  даже не окончившего средней школы, в
фирму  Гупиль. Когда незадачливого юношу оттуда уволили, тот же дядя устроил
его в книжный  магазин  в  Дордрехте, где  молодой  Ван  Гог снова  потерпел
провал. Тогда другой дядя предоставил ему кров в Амстердаме - в надежде, что
Винсент  пойдет  по стопам отца и выучится на  проповедника. Семья  всячески
пыталась скрыть, что сын  священника оказался  неудачником: к примеру, когда
Винсент вернулся на какое-то  время в  родительский  дом  в Нюэнене, соседям
ничего  не  рассказали об этом.  Планы  определить  сына  в  психиатрическую
лечебницу также тщательно утаивались от посторонних.
     Винсент  не был единственным  проблемным ребенком в семье. Его  младшая
сестра  Элизабет  Губерта  также  доставила  родителям  немало  хлопот.  Она
забеременела  до замужества, что  считалось  в девятнадцатом  веке  огромным
грехом. Ее беременность держалась  в строгой тайне, и роды прошли вдалеке от
родного  дома.  Новорожденную  девочку  тут же  отдали в  приемную семью  во
Франции.  Хотя  Элизабет  вскоре после этого вышла замуж и  родила  в  браке
четырех детей, те ничего не знали своей незаконной сестре.
     Поправки,  внесенные Иоганной Бонгер  в опубликованные письма Винсента,
были впоследствии  признаны  недействительными.  Издание 1953 года,  которым
руководил  сын  Тео и Иоганны,  тезка  художника, Винсент  Виллем  Ван  Гог,
содержит всю  корреспонденцию  без сокращений. При этом речь идет  только  о
посланиях  художника.  Из писем младшего  брата  сохранилось лишь несколько.
Однако Руландт уверен, что и некоторые письма Винсента не вошли в издание, и
высказывает предположение, что Тео уничтожил их сознательно.
     Так или иначе, письма Ван Гога брату трудно переоценить: в них вся  его
жизнь, его мысли и переживания, его становление как художника; они позволяют
лучше понять, что он хотел выразить в своих работах. Благодаря этим письмам,
переведенным на многие языки и изданным по всему миру, его  имя получило еще
большую известность.

     Внимательно прочитав всю изданную корреспонденцию, приходишь  к выводу,
что  союз  братьев был далек  от  идеального.  Тео нередко  принимал сторону
других членов семьи, которые видели в Винсенте лишь безнадежного неудачника.
Однако в трудные  моменты  младший брат всегда стоял на стороне  старшего и,
кроме  того,   неизменно  поддерживал  его   материально.  Особенно   братья
сблизились в тот период, когда художник жил на юге Франции.
     Хотя  во  время  пребывания  Винсента у  Тео  и  Иоганны  в  Париже, не
произошло никаких  ссор  и  размолвок, атмосфера в  доме  была  напряженной.
Очевидно, у художника накопилось много вопросов, которые он так и не решился
задать.  Один  из  них  особенно  болезненный:  о финансах.  Сможет  ли  Тео
по-прежнему выплачивать  ему 150 франков  ежемесячно? Ведь  тому надо теперь
содержать семью  и считаться с  мнением  жены.  Сам Тео  молчит  об этом,  и
неизвестность  мучительна   для  Винсента.  Кроме   того,   тот,   к  своему
разочарованию  и  гневу, обнаружил, что  его картины, отданные  на  хранение
брату,  находятся в плачевном состоянии, поскольку в  течение многих месяцев
лежали на сыром чердаке в доме торговца красками Танги. Не лучше выглядели и
хранящиеся  там же полотна коллег Ван Гога: Бернара, Превоста,  Русселя. Тео
выразил сожаление и пообещал найти более подобающее хранилище.
     Ван  Гог чувствует себя  в  Париже одиноким  и  потерянным. Он отвык от
жизни шумного города. Тео и Иоганна ежедневно принимают гостей, что утомляет
и нервирует художника. В то  же время Винсент не  мог не заметить, что и Тео
выглядит усталым и подавленным.  В итоге он  провел у брата всего три дня  и
поспешил отправиться в Овер-сюр-Уаз, где его ждал доктор Гаше.

     В  Овере  Винсент  с  энтузиазмом принимается за  работу.  Казалось бы,
жизненные  силы  вернулись к  нему, и  он снова  смотрит на  будущее  полный
надежд. В начале июня его навещает Тео с  женой и ребенком. Они знакомятся с
Гаше  и все вместе обедают в  саду. День  проходит  в теплых и доверительных
разговорах.
     Вскоре после этого,  30  июня  1890  года,  Винсент  получает от  брата
нерадостное письмо. Он и Иоганна серьезно озабочены  здоровьем сына, хотя их
семейный доктор не видит причин для волнения. Кроме того Тео недоволен своим
положением на фирме: он считает, что "крысы" Гупиля недостаточно ценят его и
мало  платят.  Винсент, разумеется, тоже  беспокоится о  здоровье племянника
(который в итоге прожил до 1978 года!). Художник настоятельно советует брату
провести отпуск  в Овере, покой  и чистый воздух  которого  бесспорно окажут
благоприятное  воздействие  на здоровье  всей семьи.  Художник  разделяет  и
другую  тревогу  Тео: если тот  вступит в конфликт с начальством  и  оставит
службу,  то  и  он,  Винсент,  окажется  в  безвыходной  ситуации:   ведь  в
материальном отношении он полностью зависит от брата!
     В начале  июля Ван  Гог  приезжает  в  Париж, чтобы обсудить  с  Тео  и
Иоганной положение  дел. Он остается у них всего один день, который проходит
в горячих дискуссиях. Среди прочего они обсуждают возможность переезда Тео с
семьей в более просторную квартиру: это пошло бы на пользу  ребенку, а также
дало бы возможность хранить картины  Винсента в лучших условиях. Но основная
тема разговоров:  финансы.  Художник понимает, что он  сам в немалой степени
является  причиной  денежных  трудностей  семьи  брата. Если эти  слова и не
высказываются ему прямо, то он читает их в  мыслях своих собеседников. Кроме
того,  художник  чувствует  трения  между  братом  и  его  женой,  очевидно,
связанные с непрочным положением Тео  в фирме Гупиль. Оба директора -- уже в
течение нескольких лет -- с нарастающим  неудовольствием наблюдают, как  Тео
неизменно  оказывает  поддержку  импрессионистам.  А это отнюдь  не  идет на
пользу  бизнесу.  Даже, если работы импрессионистов иногда удается  продать,
денежная выгода от этого минимальна: полотно Писсаро, к примеру, реализуется
за  400 франков,  в  то время как  картина  Мейссонье  или Бугро стоит более
тысячи.

     После смерти Винсента проблемы  Тео еще более обострились.  Конфликт  с
дирекцией фирмы Гупиль требует он  него принятия радикального решения. И Тео
идет  напрямую.  Он ставит ультиматум:  если  ему  не  повысят зарплату,  он
уволится и начнет собственную торговлю  картинами. При этом он понимает, что
идет на рискованный  шаг:  ведь  у него  нет  никакого начального  капитала.
Однако оба директора - господа Буссод и Валадон - не собираются отступать со
своей позиции  и никак не реагируют на заявление Тео. Тот написал в нем, что
ожидает ответа  течение недели,  но  проходит  семнадцать дней, а начальство
молчит. Тео оказывается на распутье. Он осознает, что у него так и не хватит
решимости  открыть  свое  дело,  и  просит  прощения у  директоров  за  свой
необдуманный шаг. Он готов продолжать работать и без повышения зарплаты.
     Тео глубоко  скорбит  о  брате. Возможно, в  частности этими  душевными
страданиями объясняется то, что  ему не хватило силы, воли и смелости, чтобы
избавиться от произвола  начальства и стать свободным  предпринимателем. Его
здоровье тоже оставляет желать лучшего. Хотя доктора приписывают большинство
жалоб  нервному  расстройству, сам Тео чувствует, что с ним творится  что-то
неладное.  Он давно мучается ревматическими болями в ногах. В  1890  году он
начал  сильно  кашлять,   правда,  капли,   прописанные   врачом   (по  всей
вероятности,  содержащие  опиум),  улучшают  его состояние.  Приступы  кашля
становятся  реже, улучшается сон. Но  вскоре  приходят  другие  недомогания:
головные боли, головокружение. Больного начинают преследовать галлюцинации и
кошмары. Его не оставляют одного, опасаясь попытки самоубийства. Сам пациент
предполагает,  что  его  состояние вызвано  побочным  действием  лекарств  и
отказывается  от  капель.  Но  тогда он вновь начинает сильно  и  мучительно
кашлять  и почти теряет голос. Кроме того у него подозревают камни в почках.
Спустя  восемьдесят лет сын Тео рассказал журналисту Кеннету Уилки,  что его
отец в течение восьми дней не мог мочиться.
     Но  психический  недуг, очевидно, сильнее  телесного.  Если исходить из
писем самого Тео,  то  тот  объясняет свое расстроенное  душевное  состояние
конфликтом  на фирме. Но,  может, были  и другие причины?  Очевидно,  Тео не
оставляли мысли, что его брак разрушил уникальный союз с  Винсентом. Ведь он
женился в особенно трудное для  художника время. И именно в последние месяцы
жизни  старшего  брата,  когда  тот  все  больше страдал  от своей  душевной
болезни,   Тео  несколько   отстранился  от   него.   Художник   один,   без
сопровождения, должен был совершить путь из Сен-Реми в Париж. В Овере он жил
в одиночестве: так называемая опека Гаше ровным счетом ничего не значила.
     Болезнь Тео  проявляется  в весьма  тревожных симптомах.  Он  временами
становится агрессивным,  жена и сын боятся находиться рядом с ним.12 октября
1890  года он  поступает в  парижскую  больницу, но  вскоре его переводят  в
психиатрическую клинику  в  Пасси. В ноябре,  когда ему  становится  немного
лучше, он  выезжает с Иоганной в Голландию, где его -- в середине  ноября  -
принимают в больницу города  Утрехт. Там 25 января 1891 года  Тео  умирает в
возрасте 33 лет. Диагноз врачей: нефрит, осложненный уремией.  В медицинской
карте  стоят  следующие  слова:  "Хроническое  заболевание, тяжелое  нервное
расстройство и глубокие душевные страдания".

     Хотя  Тео скончался  в Нидерландах, оба  брата нашли  покой на кладбище
Овера.  Иоганна Ван  Гог-Бонгер спустя 23 года  после смерти  мужа перевезла
туда  его  останки.  Почему  она  не  сделала  это  раньше,  так и  осталось
невыясненным.
     Обе  могилы  покрывает разросшийся  вьюн.  На  памятной доске на разных
языках выгравировано: "Согласно желанию госпожи Ван Гог-Бонгер, похоронившей
здесь  в 1914  году останки своего  мужа, этот вьюн, корни которого взяты из
сада  доктора Гаше, стал  и  останется единственным украшением  захоронения.
Вьюн, объединяющий две могилы, является символом уникального  и неразрывного
союза двух братьев, нежно любивших друг друга".




     В конце января 1890 года  -- еще при жизни Ван Гога  -- в первом номере
нового журнала  Mercure  de France появилась серьезная статья  о нем  и  его
картинах.  Ее автор,  24-летний  литератор Альберт  Аурер,  был приверженцем
символизма.   К   этому    движению    принадлежали    писатели   и   поэты,
экспериментировавшие  с  языком подобно тому,  как  художники  и  скульпторы
искали новые способы отображения действительности. Статья Аурера, написанная
длинными  вычурными  фразами, весьма сложна для чтения, но мнение о Ван Гоге
он высказывает явно положительное.
     "Для его  работ характерно, прежде  всего,  изобилие во всем, а  именно
избыток  силы, чувств, чрезвычайная мощь изображения. Четкой реалистичностью
фигур, смелым упрощением  форм, беспечной небрежностью,  с которой  он всюду
насаждает  солнце,  могучею экспрессивностью  рисунков и цветовых гамм, да и
самыми,  казалось бы, незначительными нюансами своей техники он являет себя,
как  человек  сильный, мужественный,  хотя  иногда  неотесанный,  наивный  и
уступчивый.  И  кроме того  --  о чем говорит его  беззаботная склонность  к
преувеличению  --  он  предстает  личностью  яркой, противником ханжества  и
мещанства, эдаким пьяным великаном, которому бы  горы  двигать вместо  того,
чтобы  заниматься  ничтожными земными делами,  человеком  с кипящим  мозгом,
который  как  вулкан  заполняет  своей  лавой  все  уголки  мира  искусства,
полубезумным гением, иногда  одержимым,  иногда чудаковатым  и  почти всегда
окруженным  феерическими  видениями.  Его   чувства  обострены  до  предела,
благодаря чему он с особой, иногда даже болезненной силой замечает и ощущает
то,  что недоступно обычным  смертным:  таинственные, скрытые линии,  формы,
магию   теней    и,    особенно,    цвета    и    свет.   Реальность    этой
болезненно-чувствительной личности не имеет ничего общего с объективностью и
прямотой  его здоровых голландских  предшественников  в  искусстве,  хоть  и
некоторые из них были его учителями и наставниками. (...)
     В действительности  Ван Гог  - не  только великий  художник, опьяненный
собственным искусством, красками и природой, а  еще и мечтатель - страстный,
верующий,  переполненный утопическими идеями. (...) Добьется ли когда-нибудь
признания этот  дерзкий  гигант  с  обостренными, как у  истеричной женщины,
чувствами,  просвещенной  душой,  не понятой в мире современного  ничтожного
искусства, услышит  ли  слова раскаяния  от  современников за несправедливое
отношение,  узнает ли счастье славы?  Может  быть, Винсент Ван  Гог  слишком
прост  и  одновременно   чересчур  утончен  для  мелкобуржуазных  душ  своих
соплеменников?"
     Так  писал  Альберт  Аурер,  первый  критик,  распознавший  в  Ван Гоге
гениального мастера.

     Следующая  критическая  статья,  опубликованная  спустя  полгода  после
смерти художника  в голландском  журнале "Новый гид", принадлежит писателю и
поэту Фредерику Ван Эйдену. Он, как и Аурер, видит в Ван Гоге гения:
     "Вы  не  прочитаете в этом очерке ни  слова критики. Глубже загляните в
самое  себя,  задумайтесь о своих  непосредственных  впечатлениях, поскольку
речь  идет  о гениальном  и почти неизвестном голландском художнике, умершем
несколько месяцев тому  назад. Лично я, не являющийся  знатоком  искусства и
часто  нуждающийся в  объяснениях  тех  или  иных произведений живописи  как
никогда в  жизни был до глубины души потрясен картинами Ван  Гога. Возможно,
точность исполнения  и  законы тональности для  меня  менее  важны, чем  для
профессионалов: я лишь  спрашиваю  себя,  красиво ли то,  что я  вижу.  А те
работы  показались  мне   прекрасными,   о  такими  прекрасными!  И  никакие
рассуждения  критиков не  изменят моего  мнения.  Изображение  крестьянского
домика с  едоками картофеля в  мрачных  непривлекательных красках производит
неизгладимое   впечатление  напряженностью  и  выразительностью  фигур.  Это
полотно напомнило мне лаконичные и экспрессивные японские рисунки".
     Далее  Ван  Эйден задается вопросом:  "Как могли  его картины до  такой
степени поразить мое воображение, что я не в силах вычеркнуть их из памяти -
так,  что  они всегда со мной? Более того:  во многих окружающих предметах я
невольно замечаю цвета и  линии Ван Гога, и нередко то, на что  я раньше  не
обращал внимания, теперь непреодолимо притягивает мой взгляд".
     И далее: "Он решился петь громко, не боясь фальши: именно так действуют
на   зрителя  его  живые  цвета.   Ван  Гог   имел  склонность   к   сильным
преувеличениям. Он  иногда изображал кроваво-красные  деревья,  ярко-зеленый
воздух  и желтые, как шафран, лица.  В жизни я подобное  никогда не видел, и
тем не менее понимаю его. Увидев его картины, я потом и сам обнаружил вокруг
себя краски, которых  раньше  никогда не  замечал: он передал  квинтэссенцию
цвета,  которая  скрыта  для окружающих.  Это замечательно, потому  что  это
правда: он усилил гармонию красок,  сохранив  действительность. Разве  можно
ожидать от художника больше, чем максимального приближения его работ к самой
сути реальности? Он же извлекал из реальности наиболее прекрасное, отображая
свое  видение  мира, свою душу.  И на  меня, в общем, мало  разбирающегося в
утонченных нюансах,  эта  грубая,  усиленная и  первозданная цветовая  гамма
произвела впечатление истинной красоты.  (...) Винсент искал свой  путь как,
возможно, никто из нас: в одиночестве, упорно и вдохновенно, не отступая, не
заботясь  о  мнении  окружающих,  не думая  о  славе,  признании  и  даже  о
собственном благополучии. Поэтому я не могу не высказать своего благоволения
перед ним. Не принадлежит  ли он к тому бессмертного и благородному племени,
представителей  которого  необразованные  люди  зовут  безумными,  а   более
просвещенные -- святыми?".




     Приложение 1. Последняя болезнь Винсента

     Вернемся  к  последним  годам  жизни  Ван Гога: как раз  в этот  период
обострилось   его  психическое  заболевание.  Болезнь   неожиданно  поразила
художника в Провансе, когда ему было около 35 лет.
     Недуг выражался в припадках, продолжавшихся часы, а иногда дни или даже
недели.  Тогда  Винсента  мучили галлюцинации: ему казалось,  что окружающие
предметы   приобретают  странные  очертания,  его   преследовали  навязчивые
картины, в  том числе, религиозного содержания. Он путался в мыслях, нередко
терял  сознание, а бывало,  чрезвычайно возбуждался, лихорадочно  двигался и
терял  власть  над  своими  действиями. В периоды, когда болезнь  отступала,
художник ревностно трудился и старался не думать о своем недуге. При этом он
ясно понимал серьезность положения, хотя лишь смутно помнил, что  именно ему
случалось пережить во время приступов.
     Во  время  одного  из  припадков  он  отрезал  себе  часть уха.  Вполне
вероятно, что как раз в таком состоянии он произвел роковой выстрел в живот.
Но возможно также,  что он  действовал осмысленно и из  страха перед  новыми
проявлениями болезни сознательно выбрал смерть.

     О болезни Ван Гога сохранилось недостаточно сведений, чтобы установить,
чем же именно он  страдал. Тем не менее специалисты попытались это  сделать,
исходя из следующих фактов:
     - Предыстории, изученной по письмам художника.
     - Мнений и замечаний современников Ван Гога.
     - Выдержек из больничных досье, весьма кратких и неполных: к примеру, в
них нет никаких данных о серьезном медицинском обследовании или лабораторных
анализах.
     Ко всему этому нужно прибавить, что в то время трудно было рассчитывать
на объективный  диагноз.  Психиатрии,  как  науки, по сути  не было. Прогноз
часто  зависел  от  модных  на данный момент теорий,  религиозных или просто
жизненных убеждений докторов.

     Психиатрия нашего  времени  проанализировала сохранившиеся  сведения  о
жизни  Ван  Гога, и  выдвинула ряд  версий о его последнем  заболевании. Вот
главные
     Эпилепсия
     Шизофрения
     Психопатия
     Паралитическая деменция
     Психический стресс

     Стоит рассмотреть каждый вариант отдельно.

     1. Эпилепсия.

     Различные   формы  эпилепсии  характеризуются  внезапными   судорожными
движениями, нарушениями  в восприятии, потерей  сознания. Проявления болезни
вызываются   мгновенными   электрическими  разрядками  в   мозге.  Различают
идиопатическую  и  симптоматическую   формы  эпилепсии.   При  первой  форме
заболевание обычно проявляется до тридцати лет,  патологических изменений  в
мозге не наблюдается. При  второй форме возможны такие побочные явления, как
опухоли, уремия, гипогликемия (низкий уровень сахара), мозговые нарушения.
     Доктора Прованса,  к которым  обращался  Винсент, предполагали  у  него
эпилепсию. При этом они исходили из таких симптомов как периодические потери
сознания, склонность к состоянию экстаза и ясное представление о собственном
недуге. Возможно, они не исключали и  наследственность: по данным  некоторых
биографов  Ван  Гога  припадками  эпилепсии  страдали  сестра его  матери  и
некоторых другие членов семьи.
     Большинство исследователей делали  выводы  на  основе писем  художника.
Другие использовали для  своих диагностических  изысканий  также его работы.
Для картин Винсента  характерны короткие прямые или изогнутые,  беспорядочно
разбросанные и прилегающие друг к другу линии, которые практически одинаковы
по своей длине и цвету и расположены почти параллельно друг другу. Психиатры
находили в этом признаки автоматизма и нарушения моторики, часто характерные
для  эпилептиков.  Но используя пуантилизм Ван Гога, как  доказательство его
недуга,  они не учитывали, что во время  своего  парижского периода художник
сознательно обратился к этому стилю.
     Другие    биографы   убеждены,   что    эпилепсия    Винсента    носила
симптоматический характер и была вызвана  травмой мозга,  полученной при его
рождении.  Мать,  женщина маленького  роста  и  хрупкого  сложения -  родила
Винсента  в  35 лет. Возможно, череп  ребенка был поврежден  при  родах: эта
асимметрия явно заметна на автопортретах художника.

     Но  другие  специалисты  категорически отрицают,  что  Ван Гог  страдал
эпилепсией. Они основываются на следующих фактах.
     -  Припадки  Винсента  не   носили  явно   выраженного  эпилептического
характера.
     - Первые признаки его болезни появились лишь в 35 лет.
     -  Состояние  вялости  и  неудержимые  всплески  вспыльчивости,  обычно
присущие эпилептикам, не проявлялись у Ван Гога.
     -  Помутнения  сознания,  наблюдавшиеся  у  Винсента,  не   свойственны
эпилептикам.
     -  Нет  убедительных доказательств, что  члены  семьи Ван Гога страдали
эпилепсией.

     2. Шизофрения.

     В 1922 году  знаменитый философ и психиатр Карл Ясперс пришел  к выводу
-- и с этим согласились ряд его коллег  -- что Ван Гог страдал  шизофренией.
Вот его аргументы:

     -  Личность  Ван  Гога перед началом заболевания совпадает с  картиной,
описанной  такими  известными  психиатрами  как Крепелин,  Берзе и  Брейлер:
склонность к уединению, углубление  в  себя,  гипертрофированные  упрямство,
недоверие, непредсказуемость,  крайняя застенчивость и, что мы называем, "не
от мира сего".

     -  Другие черты, наблюдавшиеся  у  Ван Гога --  пренебрежение  к своему
внешнему виду, безразличие  к  условиям  жизни,  поиски  (из идеалистических
побуждений)  контактов с  женщинами легкого поведения  --  также  могут быть
следствиями шизофренией.

     -  И   еще  одна  свойственная  этому  заболевания  черта  -  абсурдные
психопатические действия. Если  говорить о  Ван Гоге,  то  к ним  относится,
несомненно, отсечение уха.

     Но  и у этой  теории есть  противники. Они  утверждают, что  шизофрения
должна  была  бы оказывать разрушительного действие на личность  Ван Гога, а
этого  не  произошло.  Ведь  болезнь  не  помешала  ему  сформироваться  как
художнику. В его письмах не отмечено никаких следов помрачения рассудка. Да,
галлюцинации были, но Винсент  хорошо отдавал себе отчет о  своем состоянии.
Шизофренику это не свойственно.

     3. Психопатия.

     Сторонники  этого диагноза указывают  на  явную  неуравновешенность Ван
Гога: постоянные изменения рода  занятий и места жительства. У  него не было
ни  одного  настоящего  друга,  кроме брата Тео.  Жизненная линия художника,
определяемая  порывами   и  неудержимыми  стремлениями,  кажется  нечем   ни
управляемой.
     Но   припадки   Винсента  слишком  серьезны  для   психопатии,  которая
выражается  во врожденной изменчивости характера, чувств  и  желаний. Это не
более чем общий  диагноз. Если у Винсента и  была психопатия, вопрос - какой
же болезнью он страдал -- так и остается открытым.

     4. Паралитическая деменция

     Паралитическая деменция  -- одно из  проявлений сифилиса, иными словами
вопрос в том, страдал  ли Винсент  сифилисом.  Уже  упоминалось, что  у него
наверняка была  гонорея,  от  которой он  лечился  в  Гааге.  Неопровержимых
сведений, что художник болел еще и сифилисом, нет, хотя это вполне вероятно,
если  вспомнить, что  он  посещал  публичные дома и имел  связи  с  уличными
проститутками.  Бледная  трепонема, вызывающая болезнь, уже на ранней стадии
может   проникнуть  в  центральную  нервную  систему  и  позже  привести   к
нейросифилису,  который   в  некоторых   случаях  переходит  со  временем  в
паралитическую деменцию. У больных наблюдаются явные психические отклонения:
они  быстро  раздражаются,  не в  состоянии  концентрироваться  на чем-либо,
теряют  память,  мучаются  бессонницей  и  головными  болями.  Позже  у  них
проявляются эмоциональная лабильность,  дезориентация и  пробелы в сознании.
Последняя стадия характеризуется судорогами и отказом конечностей.
     В  девятнадцатом веке  многие известные люди имели  несчастье  заболеть
этим   страшным  недугом.  Даже  возникла  глубоко  ошибочная  теория,   что
проникновение бледной  трепонемы в  центральную нервную систему  стимулирует
творческие  способности. Жертвами паралитической  деменции  были  Доницетти,
Шуберт, Малер,  Сметана, Гейне,  Мопассан, Доде, Бодлер, Мане, Шопенгауэр  и
Ницше.  Можно  ли поставить  в этот ряд  и Ван Гога? Согласно его жизненному
образу,  да.  Но  симптомы  болезни,  как  физические,  так и  психические у
Винсента явно  отсутствовали.  Никаких  паралитических  явлений  у  него  не
наблюдалось, и до своего последнего дня он твердо держал в руке кисть.

     5. Психический стресс

     Есть  мнение,  что  Винсент  вовсе  не  страдал  какой-то  определенной
психической   болезнью,   а   лишь  отличался   эмоциональной   и   душевной
нестабильностью, которая усиливалась с годами. Эта идея основана на том, что
его  кризисы были,  как правило, спровоцированы теми или иными  внешними или
внутренними причинами. Нервы художника часто были  на пределе, что приводило
к новым и новым рецидивам.
     Не исключено, что болезнь Ван Гога  первоначально не имела психического
характера. Доктор Гаше, его последний лечащий врач, не исключал возможность,
что на психику Винсента повлияли солнечные удары,  а  также  то, что  он пил
скипидар. Действительно, художник, не щадя себя, часами работал под  палящим
солнцем. Однако  припадок, во время которого  он  отсек  ухо,  случился не в
жаркий  летний  сезон.  Это  относится  и  к  другим  серьезным   приступам.
Потребление скипидара и керосина  также не могло вызвать  припадков: Винсент
пил их как раз, когда они случались, а не накануне.
     Существует   предположение,   что   болезнь   художника  была   вызвана
алкогольной   интоксикацией.  Ван  Гог,  действительно,  употреблял  крепкие
напитки и,  прежде всего, абсент, содержащий не только  алкоголь (70%), но и
полынью, которая  может вызывать конвульсии. Однако  алкоголиком Винсент  не
был.  Он пил  лишь, когда был совершенно  истощен  работой: это помогало ему
снять напряжение.  Кроме  того в последний период  жизни живопись отнимала у
него все время  и  все  средства.  Деньги,  присылаемые  Тео, он использовал
исключительно на краски. И наконец, художник всегда писал твердой рукой.
     Конвульсии Винсента могли  быть вызваны другими химическими веществами.
Он  часто  использовал  голубую   краску,  содержащую  кобальт,   и   обычно
неосмотрительно обходился со своими рабочим материалом: его руки всегда были
выпачканы  краской.  Известно,  что  во  время  припадка он  мог  проглотить
содержимое  целого тюбика. Но отравление кобальтом не  могло вызвать кризисы
болезни по той же причине, что и отравление скипидаром и керосином: художник
глотал краску во время, а не накануне припадков.

     Есть еще одна теория  о том, что самоубийство Ван Гога никак не связано
с его  психической  болезнью.  По этой версии  зрение  художника  постепенно
ухудшалось, что должно было привести к полной слепоте. Винсент якобы знал об
этом и  поэтому решил свести  счеты с жизнью. Доводы сторонников этой версии
следующие:
     1.  На  некоторых  последних картинах  Винсент изображал  гамму  цветов
радуги в солнечном свете.
     2. Он явно отдавал предпочтение ясным светлым пейзажам юга Франции.
     3. Есть свидетельства того, что самоубийство не было совершено во время
припадка или в период депрессии.

     Сторонники этого  предположения не  отрицает наличия душевного недуга у
Винсента,  а  утверждают лишь то, что наряду с ним он страдал и от серьезной
болезни глаз: глаукомы.  При глаукоме давление на глазное яблоко растет, и в
глазу постепенно  скапливается жидкость. В  настоящее время глаукома лечится
каплями,  суживающими  зрачки.   Если  не  проводить  никакого  лечения,  то
происходит отслоение сетчатки и наступает полная слепота. Одно из проявлений
болезни состоит в том,  что больной,  глядя на источники света, видит вокруг
них радужную дугу.  Такая  дуга отчетливо заметна вокруг  ламп, изображенных
Ван Гогом в сентябре 1888 года на картине  "Ночное  кафе". На картине "Едоки
картофеля", написанной тремя с половиной годами ранее, в сентябре 1888 года,
есть такая  же лампа, но без  радуги.  Радужную дугу можно увидеть также  на
полотнах "Звездная ночь" (июнь 1889 года) и  "Дорога с кипарисами" (май 1890
года). Именно  развивающаяся болезнь глаз якобы заставляла художника  искать
ярко освещенные места.
     Подтверждает  ли переписка  Ван Гога  версию о  глаукоме?  Сам он писал
Гогену (письмо В-22, приблизительно от 17 октября 1888), что намеревается на
два с  половиной дня отложить кисти с  тем, чтобы  дать  глазам отдохнуть  и
потом  с  новыми  силами приняться за  работу. Это  единственное указание  в
письмах на то, что у Винсента были проблемы со зрением, что делает домысел о
глаукоме малоубедительным.
     Но есть предположение и  о другом глазном недуге. На одном из портретов
Гаше  Ван  Гог  изобразил  врача с  дигиталисом в  руке:  растением, которое
доктор,  очевидно,  прописывал  Ван  Гогу.   Известно,  что  сок  дигиталиса
использовался в девятнадцатом  веке для лечения  больных эпилепсией. Позднее
выяснилось, что  его  употребление может вызвать  особую болезнь  глаз,  при
которой они как бы покрываются желтой пленкой. Этим можно было бы объяснить,
почему  Винсент  отдавал  явное  предпочтение  желтому  цвету. Вышеописанная
болезнь  не   была,  конечно,  причиной  самоубийства,  но   могла   оказать
дополнительное неблагоприятное  влияние на психическое состояние  художника.
Так  рассуждают автор этой теории, еще более слабой, чем версия о  глаукоме.
Винсент,  действительно, любил  желтый цвет, но  отдавал себе ясный отчет  в
различии между действительностью и ее отображением.

     Если  вновь просмотреть  существующие  домыслы  о  психической  болезни
Винсента, то некоторые  кажутся далекими от правды. А есть среди  них и явно
вымышленные: такие как солнечные  удары, глаукома, нейросифилис и отравление
красками.

     В  итоге  остаются  две  теории,  которые  более  или  менее  вероятны:
шизофрения  и  эпилепсия.  Сначала  под  влиянием  авторитета  Карла  Яспера
предпочтение   отдавалось  первой,   но  затем  исследователи  стали  больше
склоняться  ко  второй  версии,  а  именно  психомоторной  или  темпоральной
эпилепсии.  Эта  болезнь  обычно  начинает проявлять себя  в  возрасте около
тридцати пяти лет. Разрядки в мозгу оказывают  воздействие не на мышцы, а на
психику.  Припадки  могут продолжаться  от  нескольких минут  до  нескольких
недель.  Контакт с действительностью при этом  обычно  полностью нарушен, но
сознание  остается  ясным.  Возможны  галлюцинации  и  проявления  агрессии.
Причинами болезни могут стать родовая травма, несчастный случай,  воспаление
или опухоль мозга.


     Приложение 2. Психоаналитический взгляд на жизнь Винсента

     Как выглядит жизнь художника с  точки  зрения психоаналитиков? Психиатр
Вестерман Хольштейн дает следующий анализ жизненного пути Ван Гога.
     Винсент Ван Гог имел от природы  шизоидный характер.  Школу  посещал  с
перерывами  и среднего  образования  так и не получил. Через своего  дядю он
знакомится с торговлей предметами искусства. С энтузиазмом берется  за дело,
но разочарование в любви (в Лондоне) все меняет. Он теряет интерес к работе,
фанатично  предается  религии, упорно пытается  проповедовать мораль  и  все
меньше  следит  за  своим  здоровьем  и  гигиеной.  Заметно  различие  между
сердечным  и благожелательным тоном его писем  и  его реальным поведением  -
часто грубым и вызывающим.
     В  юности он боготворит отца,  впоследствии преклоняется  перед  Богом,
видя в нем символического  отца.  Он твердо  намерен посвятить себя служению
Богу, продолжив этим семейную  традицию. Но получить  необходимое для  этого
образование ему  не  удается, поскольку он так и не смог овладеть латинским.
Ван Гог отправляется в  Боринаж, где читает проповеди шахтерам  и следует --
как  и  раньше, истово и упорно  -- своим идеям. Он отдает деньги  и  одежду
бедным, спит в  заброшенной  лачуге.  С  виду его можно принять за  бродягу.
Несмотря  на  его гуманистические взгляды, ему трудно  найти подход к людям.
Свойственные Ван Гогу нарциссизм и другие комплексы мешают ему  видеть жизнь
во всей  своей реальности.  Либидо интроверта  заставляет  его искать  смысл
жизни в религии: путь, который приводит его в тупик.
     В конце концов свое скрытое либидо он находит в искусстве,  ставшим для
него в итоге более прочной связью с миром, чем религия. Он не смог посвятить
себя  вере:  это  требовало слишком большой духовной сублимации, чему мешали
его комплексы. Искусство  же, не препятствуя нарциссизму Ван  Гогу, помогало
ему  воспринимать   действительность.   Так   он  достигает   относительного
психического равновесия.
     После  возвращения из  Боринажа  в Нидерланды он сталкивается  с новыми
проблемами:  разочаровывается   в  гетеросексуальной   любви  и  вступает  в
серьезные  разногласия с  отцом. Последнее побудило его порвать все связи  с
церковью.
     Он переезжает  в  Гаагу,  где  из идеалистических соображений  берет на
содержание  проститутку-алкоголичку.  Ван  Гог  как   был   так  и  остается
неотесанным,  фанатичным,  угрюмым  и  непонятным для  окружающих, он  плохо
следит за собой, и многие видят в нем безумца. Улучшение наступает после его
переезда в  Париж,  где  он  поселяется в  доме брата  Тео. Он  знакомится с
молодыми  импрессионистами  и  вдруг обнаруживает,  что  вполне  способен  к
человеческим  контактам.  До сих  пор его картины были темными,  мрачными  и
холодными.  Теперь  он использует светлые  краски и  перенимает эстетические
нормы импрессионизма. В этом можно увидеть как уступку, так  и выражение его
побуждающегося духа.
     Однако  постепенно  Ван  Гог  становится  все  более раздражительным  и
нетерпимым,  часто ссорится с  Тео и коллегами. Вероятно,  в  нем все же  не
достает  гибкости в  общении  или нарциссизм в нем снова взял верх. Возможно
также, что  близкий контакт с  Тео и  друзьями слишком раздражал его скрытую
гомосексуальную эротику, и  он  не смог сублимировать это  влияние в должной
степени.
     Ван  Гог покидает Париж и уезжает в Арль, где много времени проводит на
природе. Это идет ему на пользу. Там  он  находит в  изобилие солнце и свет,
необходимые  ему для  работы. Он  ревностно трудится, его состояние близко к
экстазу. Его творения -- воплощение эротики. Художник поддерживает контакт с
Тео, духовное содействие которого для него жизненно важно.
     Но  затем  следуют  два события, окончательно подорвавшие  его психику.
Сначала приходит сообщение  о помолвке Тео. Позже планы Ван Гога по созданию
в  Арле ассоциации художников терпят окончательный крах, его  союз с Гогеном
также  оканчивается неудачей.  Ван  Гогу  все  труднее  дается "перенесение"
[термин Фрейда], из-за чего испытывает нарастающее давление своего либидо. В
течение   ряда   лет   он   теряет   способность   к  "перенесению"   как  в
гетеросексуальной, так и в гомосексуальной эротике. Кроме того, он  так и не
нашел  себя  в  религии. Его  поражает внезапный психоз. Он  отрезает  часть
своего левого уха и относит  его проститутке, с которой у него была плотская
связь.
     Его  начинают преследовать галлюцинации, он не может руководить  своими
действиями, все чаще впадает в состояние религиозного экстаза. В этот период
у художника проявляются  первые  признаки шизофрении, а  его  художественная
манера  принимает  черты экспрессионизма.  Совпадение  во  времени  душевной
болезни  и  изменения   стиля   не  случайны.  Импрессионизм  можно  назвать
экстравертным  искусством:  он  действует  на  глаза,  не затрагивая душу. В
противоположность ему  экспрессионизм  носит интравертный характер: художник
как раз обнажает душу в своих произведениях.
     В последних  работах  Ван Гога все  яснее  чувствуется  близость конца.
Краски  становятся темнее,  на  картинах  часто  появляется кипарис,  дерево
смерти.   Одна   из   его  последних  картин  "Вороны  на  пшеничном   поле"
символизирует смерть. Дальнейшая борьба бессмысленна, и Ван Гог сводит счеты
с жизнью.
     Таков взгляд психоаналитика Вестермана Хольштейна на жизнь Ван Гога.


     Приложение 3. Был ли у Винсента сын?

     Одним  из самых  известных  исследователей  жизни  Ван  Гога  является,
несомненно, Ян Хульскер. Более десяти лет он собирал информацию о художнике,
после  чего  написал его биографию, включающую  копии и  описание  всех  его
картин и рисунков в хронологической последовательности. Для  предприимчивого
журналиста  Кеннета Уилки это явилось  достаточным основанием,  чтобы искать
встречи с  ученым, который и в самом деле  рассказал весьма любопытные вещи.
Хульскер изучил  в  частности  родословную Син Хурник, гаагской проститутки,
состоявшей с Винсентом в любовной связи.
     Класина  (Син)  Хурник  родилась  22  февраля  1850  года  в Гааге,  из
одиннадцати детей в семье она была старшей. Когда она поселилась с Ван Гогом
на Схенкстраат, у  нее уже была дочка пяти лет. Отец  ребенка  неизвестен. 2
июля 1882 Син, будучи сожительницей  художника, родила мальчика, нареченного
Виллемом. Расставшись с Ван Гогом, она оставила ребенка в семье своего брата
Питера  Антони  Хурника.  У того  тоже  был  сын, ставший впоследствии,  как
удалось  выяснить  Хульскеру, знаменитым нидерландским поэтом Эдом Хурником.
Син являлась соответственно его теткой. Хульскер встретился с Эдом Хурником,
и тот познакомил ученого с Виллемом.
     Последний оказался художником на  пенсии. Он  рассказал журналисту, что
мать часто навещала его, когда он жил в семье дяди. Она не раз говорила, что
Винсент -- его отец.  Его ведь  и назвали в  его честь: Виллем -- второе имя
Ван  Гога.  Хульскер  также узнал,  что  расставшись  с  Винсентом,  Син  по
настоянию  брата вышла замуж за моряка  по фамилии Ван Вейк, эту  же фамилию
стал  носить  и  Виллем.  Однако  новоиспеченный муж, забрав  300  гульденов
приданого, сразу после свадьбы бесследно исчез.
     Правду  ли  рассказал   Виллем?  Кеннет  Уилки  отправился  на   поиски
доказательств.  Он разыскал  других  членов  семьи, даже внуков Ван Вейк,  в
надежде  найти  какие-то  ниточки,  ведущие  к  истине. Но не  нашел никаких
подтверждений истинности слов Виллема. Несмотря на это он не сомневался, что
тот -- сын Ван Гога. Вот его аргументы. Винсент  познакомился с Син в ноябре
1881 года. Он только что пережил глубокое разочарование в любви к  Кей Вос и
страстно  желал женского внимания и ласки. В письме No164 Винсент упоминает,
что на улице он встретил какую-то женщину, которая, по мнению журналиста,  и
была Син.  2  июля  следующего  года  родился Виллем --  после семи  месяцам
беременности, если верить теории Уилки.
     Но верна ли эта теория? Ведь есть и веские аргументы против нее:
     1. В письме  Тео Винсент возмущенно пишет  о мужчине, который  выбросил
беременную Син на улицу.
     2.  Врачи  установили заранее  дату  родов  в июне  или  июле,  исходя,
несомненно, из нормальной длительности беременности.
     3. То, что роды были тяжелыми, не говорит об их преждевременности.
     4. И  наконец, Хульскеру удалось  разыскать  соответствующую  запись  в
архиве лейденской академической больницы, которая гласит, что Класина Хурник
в 1882 году разрешилась от бремени доношенным ребенком весом 3420 грамм. Так
что Виллем отнюдь не родился семимесячным.

     А  может, у Винсента все-таки  был  ребенок, но матерью была не  Син, а
какая-то другая женщина? Странно, что Уилки  это не пришло в голову. В  1885
году  Винсент  работал  в  Нюэнене, где часто посещал ферму  семьи  Де Грот.
Жители  фермы служили  моделями  для  многочисленных  набросков и  вариантов
картины  "Едоки  картофеля".  Винсент  плохо  ладил  с местным  католическим
священником поскольку тот отговаривал своих прихожан позировать  художнику и
даже предлагал им деньги за отказ. (При этом позирование  вовсе не считалось
греховным  занятием)  А  Винсенту  он  настоятельно  советовал   не  слишком
фамильярничать с людьми, которые ниже его по положению.
     20  октября  1885  года  тридцатилетняя  дочь  фермеров  Де  Гроот,  по
совпадению тоже носящая имя Син  (в письмах Винсент  называет  ее Гординой),
родила внебрачного здорового  ребенка. Конечно, вся деревня  судачила о том,
кто же отец, и  многие возмущенно  указывали  на Ван Гога. Ведь  мальчик был
рыженьким... Однако  никаких  перемен  в общении  Винсента к  крестьянами Де
Гроот  не наблюдалось.  Художник продолжал  наведываться  к  ним, те  охотно
принимали его и позировали ему.  Сам он говорил,  что Син родила ребенка  от
своего кузена. Тем не менее, впоследствии о сыне Син говорили  не иначе как:
"Вот идет Винсент Ван Гог!".


     Приложение 4. Фальсификаторы

     Должно  быть, подделка картин известных мастеров --  нелегкое  занятие!
Фальсификатор  вынужден соблюдать  строжайшую  тайну, даже  члены  семьи  не
должны ничего знать, иначе они невольно, а то и вольно могут рассказать, чем
занимается  их  родственник.   Вот  тот   и  вынужден  постоянно  ловчить  и
изворачиваться, вновь и вновь отвечая отказом на просьбы  домашних  показать
свое "новое полотно".
     Фальсификаторы -- это, как правило, люди разочарованные, ощущающие себя
непризнанными  и  непонятыми, Своим  занятием  они  как  бы  мстят обществу,
которое  упорно  отказывается  признать их  гениальность. Подобные  суждения
часто  используются  ими  самими  и их адвокатами как  оправдание  нарушения
закона.
     Фальсификатор обязан не  только  в  совершенстве владеть  кистью, но  и
обладать стальными  нервами. А также  огромным терпением, чтобы до тонкостей
изучить технику  художника,  чьи картины  он  намерен  подделывать. Так  что
хорошее   художественное  образование  --  непременное   требование.  А  еще
необходимо  иметь  богатое   воображение!   Ведь   нужно  придумать  историю
неожиданного появления  неизвестного  дотоле  полотна  знаменитого  мастера.
Несомненно, существуют  сотни  поддельных картин  Ван Гога -- прежде всего в
частных коллекциях, но есть они и в государственных музеях.

     Одна из историй, связанная с поддельными "Ван Гогами" длившаяся не одно
десятилетие, получила особенную известность. В двадцатых годах прошлого века
нидерландский  историк   искусств   Барт  Де  Ла  Фай  приступил  к   первой
инвентаризации   всех   работ  Ван  Гога.  Момент,   действительно,  назрел:
неясностей и  противоречий  в  этой  области накопилось немало. После смерти
Винсента  большинство  полотен  перешло к его  брату Тео.  Но тот  скончался
несколько  месяцами позже,  и  тогда хозяйкой наследства  стала  его  вдова.
Большую часть картин она передала в собственность государственного музея Ван
Гога  в  Амстердаме,  остальные  продала, чтобы поправить  свое  бедственное
материальное  положение.  И  наконец, некоторые  полотна  поступили в  музей
Креллера-Мюллера в Оттерло.
     Все, казалось бы, ясно. Однако известно, что часть  работ Ван Гога была
уничтожена  или  потеряна  еще  при  его  жизни,  когда  он  --  особенно  в
брабантский период -- не находил  никакого признания. Также множество картин
антверпенского  периода пропало бесследно. И наконец, было хорошо  известно,
что художник часто изображал один и тот же объект, внося лишь незначительные
изменения.  Например,  портрет  своего друга  почтальона  Рулена Винсент  он
повторил минимум шесть раз.
     Барт Де Ла  Фай поставил перед собой цель составить каталог всех  работ
Ван Гога, где бы они не находились. Каталог должен был содержать репродукции
картин и  рисунков с подробным описанием: название, дата создания,  размеры,
где  и  когда  выставлялась.  В  процессе  работы  историку  попала  в  руки
информация о ранее не известных полотнах художника. Речь идет прежде всего о
четырех автопортретах, картине  с  тремя оливковыми деревьями  и  картине  с
четырьмя  кипарисами.  Все эти  работы -  одна за  другой,  с  интервалом  в
несколько   месяцев  -  были   предоставлены  историку  на  изучение   одной
художественной галереей, располагавшейся на Викторианской улице в Берлине, в
старинном,  ранее  фешенебельном  районе.   Об  их   происхождении  владелец
коллекции  Отто  Вакер дал  короткое  разъяснение:  по  его  словам  полотна
принадлежали представителям русской эмиграции первого поколения.
     Викторианская  улица  была  известна  торговлей  предметами  искусства,
коллекция   Вакера  была  отнюдь  не  единственной.  Так,   еще   на  рубеже
девятнадцатого  и двадцатого веков  там  появилась  картинная  галерея  Поля
Кассирера. Это  была  не просто коммерция. Именно благодаря Кассиреру работы
Сера, Сезанна,  Мане, Моне  и Ван Гога получили известность в  Германии, что
повлекло за собой и мировое признание. Поль Кассирер был женат на популярной
актрисе  Тиле  Дюро,  его  братья,  как  и  он  сам,  пользовались  всеобщим
уважением:  один  был  издателем,   другой  философом,  а  третий  известным
невропатологом. После смерти  Кассирера галерея перешла в собственность двух
новых хозяев: господина Фейльхенфельда и госпожи Грет Ринг.
     Каталог  Барта Де Ла Файя появился  в декабре  1927 года.  Вскоре после
этого  галерея  Кассирера  объявила,  что  готовится  к организации  большой
экспозиции  Ван  Гога  из  более  чем  ста  работ.  В  этом  не было  ничего
сенсационного:  популярность  картин  нидерландского  художника  чрезвычайно
выросла,  как  и  цены  на  них.  Отто  Вакер  собирался выставить  на  этой
экспозиции четыре работы Ван Гога на продажу.
     Что произошло в дальнейшем, до сих пор не  совсем ясно.  Согласно одной
их  версий, Барт  Де  Ла  Фай почувствовал сомнение относительно подлинности
некоторых  экспонатов:  что-то  в   их  цветах  и  композиции  противоречило
авторской  манере. Де  Ла Фай решил начать исследование  и вскоре  пришел  к
выводу,  что  именно   полотна,  предоставленные  Отто   Вакером,   являются
имитациями.
     Но согласно другому рассказу сомнение зародилось вовсе не у Де Ла Файя,
а  у Грет Ринг.  После тщательного изучения нескольких  картин  она пришла к
убеждению, что  они  не могли принадлежать  Ван Гогу. Не  упомянув  о  своих
предположениях,  она  показал  эти  работы  коллеге  Фейльхенфельду,  и  тот
подтвердил ее выводы. Хозяева галереи тут же поставили Вакера  в известность
о своем  открытии, изъяв,  разумеется, с выставки предложенные им  подделки.
При этом Ринг и Фейльхенфельд  не посчитали нужным проинформировать судебные
инстанции, предоставив дальнейшее на  совесть Вакера. Последний отреагировал
на   происшедшее   полным  молчанием.   По  этой  же   версии  информация  о
фальсификации все  же  распространилась  по Берлину, не обойдя и Барта Де Ла
Файя, который  уже  включил в свой  каталог все тридцать работ Ван  Гога  из
собрания Вакера.
     В декабре 1928 года  в  немецком журнале  "Искусство и  художники" была
опубликована  статья "Подлинник  или  фальсификация?",  в которой выражалось
сомнение  в  том, что  все  картины, упомянутые Де  Ла Файем, действительно,
принадлежат Ван  Гогу.  Почти  сразу  после  выхода  статьи  автор  каталога
выступил с неожиданным признанием:  да, из включенных и описанных им полотен
тридцать не являются, по всей видимости, подлинниками. Де Ла Фай заявил, что
пришел к этому выводу после тщательной проверки и выражал глубокое сожаление
о своем  первоначальном заблуждении. Однако он  не указал,  о  каких  именно
работах идет речь. Лишь в 1930  году он опубликовал перечень картин, которые
на его взгляд  являются фальшивками. За это время вышло множество публикаций
экспертов на эту тему, далеко не всегда сходящихся во мнении.
     К  примеру,  известный  искусствовед Юлиус  Мейер-Грефе  упорно отрицал
наличие  подделок  в собрании Вакера.  Мейер-Грефе, венгр по  происхождению,
родившийся в 1867 году, получил  известность в Германии в  начале двадцатого
века, как  защитник новых веяний в искусстве, в частности, импрессионизма  и
постимпрессионизма.  Его  перу  принадлежит  целый  ряд работ  о  Ван  Гоге,
пользующихся огромной популярностью.
     Не менее именитые  искусствоведы  - Бреммер, Блуменрейх и Розенгаген --
поддерживали Мейер-Грефе.  Споры стали принимать все более горячий характер.
Так, например,  голландский эксперт Х.П.Бреммер посоветовал госпоже Креллер,
владелице  знаменитой  художественной  коллекции, купить у  Вакера  одно  из
полотен Ван Гога. Речь шла  о картине, числящейся в каталоге под номером 418
"Море в  Сент  Мари",  о которой  Де Ла Фай сказал: "Необыкновенно  красивое
произведение, но это не рука Ван Гога".
     Мнения разошлись и  об автопортрете,  включенном в  каталог под номером
523, который Бреммер назвал самым прекрасным автопортретом  мастера, а также
о  полотне  номер  639.  Последнее  было  приобретено у  Вакера  голландским
коллекционером Шероном, утверждавшим, что он сам видел его когда-то в доме у
госпожи Ван  Гог-Бонгер,  вдовы брата  художника.  Де  Ла  Фай возражал ему,
уверяя,  что тот перепутал вышеназванную  картину с номером 638,  в то время
как Бреммер, Розенгаген и Мейер-Грефе придерживались точки зрения Шерона.
     Нескончаемые  слухи о  фальсификациях привлекли,  наконец,  и  внимание
немецкой полиции. Два агента, служащих отделения на Александрплатц, получили
задание провести  расследование. Обвинение  в фальсификации могло в то время
иметь  серьезные  последствия для  Вакера.  Примечательно,  что  ни один  из
покупателей не предъявил жалоб, и подозрения  основывались лишь на признании
Барта Де Ла Файя  о том,  что  он  сам несколькими месяцами  раньше ошибочно
занес "подделки" в свой каталог как подлинники.
     В  ходе  расследования  стали  известными   весьма  странные  факты  из
биографии  Отто Вакера.  Оказалось,  что тот,  перед  тем  как  вступить  во
владения художественной галереи на  Викторианской  улице, занимался  делами,
весьма далекими от  искусства. Вакер,  родившийся в Берлине в  1899 году под
именем Олинда  Ловаел,  после  Первой  мировой  войны  выступал  танцором  в
эротических представлениях. Затем, сменив  фамилию на  "Кратковский", открыл
фирму таксистов в северном Берлине. Кроме того, стало известно, что сам Отто
Вакер,  его сестра  и  отец  -  владелец ресторана  в  Дюссельдорфе  -  были
неплохими художниками.
     Эти сведения каким-то образом просочились и в круги  берлинских фирм по
торговле  художественными  ценностями.  Несколько  коллекционеров,  купившие
картины  Ван  Гога,   подлинность  которых  теперь  подвергалась   серьезным
сомнениям, подали иски с  требованиями вернуть свои деньги. Тут наконец Отто
Вакер, нарушил молчание. Он заявил, что подаст в суд  на Де  Ла Файя  и всех
его сторонников за распространение  ложной информации. Защищая свою правоту,
Вакер ссылался на экспертизы известных историков искусства с мировой славой.
Он даже отправился в Нидерланды с девятью картинам Ван Гога, чтобы на родине
художника подтвердить их подлинность. И действительно, реставратор и инженер
А.М. Де Вильд, пользующийся репутацией опытного  специалиста, дал ему  такое
свидетельство.  Теперь  даже  Де  Ла Фай  стал  сомневаться  в своих прежних
убеждениях  и  заявил,  что  пять из  девяти  картин, ранее  объявленных  им
подделками, все же, возможно, являются оригиналами.
     Вакер был  уже убежден в своей неприкосновенности, когда по возвращению
в  Берлин,  3  октября 1928 года  узнал,  что Союз немецких коллекционеров и
антикваров  подал  на  него  заявление  в  полицию.  Следствие,  разумеется,
началось  с вопроса: "Каким образом к вам  попали картины Ван Гога?".  Вакер
рассказал историю с русским эмигрантом, уже упоминаемую выше. Кем именно был
тот человек,  он не мог сказать:  тот якобы имел отношение к  царской семье,
его  родственники еще жили в России  и могли бы в случае обнародования имени
стать жертвами репрессий. Следователя  Улзена такой ответ не удовлетворил, и
он  предложил  Вакеру вместе поехать  к  самому эмигранту, который  жил в то
время в Швейцарии. При этом  Улзен гарантировал полное соблюдение  тайны. Но
Вакер отклонил предложение. Он  был готов отправиться в  Швейцарию  только в
сопровождении  Мейер-Грефе,  уже  знакомого  с   письмами  бывшего  русского
аристократа. Улзен расспросил в свою очередь Мейер-Грефе и узнал у него, что
тот и в самом  деле читал какие-то строки, написанные эмигрантом, однако  ни
начала  письма,  ни  подписи  не  видел.  Все  это  показалось   следователю
подозрительным. (Никакого путешествия в Швейцарию  в итоге  не состоялось. В
день предполагаемого отъезда  Вакер объявил, что  русский аристократ отбыл в
Египет).  На основе расспросов следователь составил  протокол, не содержащий
никаких выводов. Вакер был отпущен домой.
     Но уже  несколько  дней  спустя  полиция  провела обыск  в  галерее  на
Викторианской   улице.  Кроме  самой  художественной  коллекции  блюстителей
порядка интересовала и администрация Вакера. В огромном ворохе бумаг не было
обнаружено никаких чеков и расписок ни о покупке,  ни о продаже полотен  Ван
Гога.  Бухгалтер,  он  же  секретарь,   не   смог   дать  ясных  объяснений.
Расследование зашло в тупик.
     Полиция  обратилась  к  покупателям Вакера  с просьбой  предоставить на
экспертизу приобретенные ими  картины.  Лишь один из них,  американец Честер
Дале,  ответил  на эту  просьбу. Анализ купленного им у  Вакера  полотна  --
автопортрета  Ван Гога у мольберта -- показал удивительные результаты.  Было
проведено  два  исследования:  одно  - самим Де Ла  Файем, другое  - Юлиусом
Мейер-Грефе, подтвердившие, что  картина без всяких сомнений написана  самим
Ван Гогом,  более  того,  что  она весьма  характерна для его  неповторимого
стиля.   На  этом  дело   Вакера   было  закрыто,  как  казалось,  навсегда.
Доказательства о фальсификации оказались не достаточно обоснованными.
     Но это был еще не конец. В 1932 году полиция вновь предъявила обвинение
Вакеру в  продаже тридцати  полотен, якобы принадлежащих Ван Гогу, за  общую
сумму в 10  тыс. немецких марок. В ходе  процесса ряд экспертов и  историков
искусства  выразили свою точку зрения,  но единого  мнения  так  и  не  было
принято. Смысл суждений был таков: по всей вероятности полотна из  коллекции
Ван  Гога  принадлежат  великому  мастеру,  однако  легкое сомнение  все  же
остается.
     Прояснить ситуацию могла бы лишь  новая научная экспертиза. Проведенная
профессором Руманном,  с  применением  новейших  рентгеновских методов,  она
показала, что  техника полотен из собрания Вакера  существенно отличается от
других картин Ван Гога. Но ряд экспертов оспаривали это  мнение, и споры  не
утихали.
     В  итоге,  после  ряда процессов, Вакеру были  присуждены  год  и  семь
месяцев тюремного срока и денежный штраф размером 30 тыс. немецких марок.
     Но и на этом  дискуссия о подлинности  картин Ван  Гога не закончилась.
Исследование  историка  искусств  М.М.  Ван  Данцига в 1973  году  более чем
пятидесяти картин Ван Гога, выставленных в музеях Нидерландов, показало, что
сорок пять процентов из них с большой вероятностью являются имитацией.


     Приложение 5. Вырождающееся искусство? Винсент и Третий Рейх

     Необычная  и трагическая судьба  Винсента Ван Гога  не  может  оставить
равнодушным любого  человека,  обратившегося к  собранию его  писем.  Многие
поклонники художника  не  ограничиваются  изучением  его корреспонденции,  а
отправляются по местам великого мастера, посещая города и  деревни,  где тот
жил и работал, поля и мосты, которые он изобразил на своих полотнах.
     Даже во время Второй мировой войны интерес в Ван Гогу не угасал.  Одним
из верных его  почитателей был гаагский психиатр  Йоост  А.М. Меерлоо. Перед
войной  он  опубликовал  эссе  "Винсент  в  Арле",  являющееся  своеобразным
психологическим исследованием. Во время войны он сам  случайно и даже против
своей воли  оказался  в Арле.  Меерлоо был членом  движения сопротивления. В
1943  году его  положение  в  родной стране стало  небезопасным  и с помощью
друзей  он решил перебраться в Испанию.  Поезд проезжал  через Францию, и  в
Париже  Меерлоо  пересел  в  состав,  направляющийся   в   Перпигнан.  После
нескольких  часов  пути  он услышал  голос  кондуктора:  выкликающий: "Арль,
Арль...". Голландец поспешно вышел и огляделся по сторонам: не преследуют ли
его   нацистские  агенты?  К  счастью,  на  перроне  никого  не  было  кроме
француза-кондуктора,   который   сообщил  путешественнику,   что  тот  через
несколько  часов сможет пересесть  в нужный  ему поезд. У Меерлоо  оказалось
достаточно  времени  в  запасе, чтобы  познакомиться  с  городом:  "Я  вдруг
перестал  быть  беглецом,  стоящим на  волосок от смертельной  опасности. Я,
вместе  с  Винсентом,  гулял по улицам  Арля,  вновь  переживая  в душе  его
жизненную  драму. Я отправился на поиск 'Желтого дома' и  'Ночного кафе'.  Я
шел по  освещенному городу  между цветущих  деревьев, наблюдая за прохожими,
которые, казалось, сгибались под гнетом собственных мыслей. И удивительно: я
сам забыл о страхе за собственную жизнь. Меня занимал исключительно Винсент,
но  совсем  иначе, чем  до сих пор.  Раньше  я видел в нем лишь  человека  с
тяжелой  судьбой и больной психикой, ищущего спасения в творчестве. Теперь я
осознал, что в арльской больнице, а позже в Сен-Реми, он мужественно боролся
против собственного безумия, но проиграл в этой борьбе".
     Меерлоо продолжил свое путешествие и благополучно достиг Испании. Позже
он  перебрался  в  Лондон,  где  до  окончания  войны  возглавлял  отделение
психологии  Военного  Министерства. После  войны он  опубликовал свой  самый
известный труд "Тотальная война  и человеческий разум", в котором  попытался
дать  психологический анализ фашизма. Он  рассматривал обращение  к фашизму,
как бегство  от идей мира, свободы и ответственности, поскольку стремление к
этим идеалам -- груз, который не всякий может вынести.

     И  вот  мы  вплотную  подошли  к   интересующей   нас  теме:  отношение
национал-социалистов  к наследию Ван Гога.  Правда,  однозначного  ответа на
этот вопрос мы так и не найдем. Перед Второй мировой войной к творчеству Ван
Гога  было   принято  относиться   пренебрежительно,   его  относили  к  так
называемому упадническому искусству. Это мнение даже сыграло некоторую  роль
в  борьбе за власть. В какой-то момент встал вопрос  о  том,  кто станет  во
главе культурной жизни Третьего Рейха. Гитлер уже, собственно, доверил  этот
пост Геббельсу,  министру народного просвещения и  пропаганды. Тот отличался
прогрессивными взглядами в области  культуры и был поклонником  современного
искусства. К примеру,  он восхищался  работами Эдварда Мунка,  а также Эмиля
Нольде. Последний сам был членом нацистской партии, но большинство ее членов
не признавали его,  как художника,  называя его  творчество вырождающимся  и
порочным.
     Это  различие во мнениях и стало  причиной конфликта  в высших  кругах.
Альфред Розенберг, учредивший  в  1927  году Союз национал-социалистического
немецкого искусства, намекнул  фюреру на заблуждения Геббельса. Ведь  тот не
только не  скрывал  своих личных предпочтений,  но и воспел  в  своем раннем
автобиографическом романе творчество  Винсента.  При этом  Розенберг  хорошо
знал,   что   Гитлер   Ван   Гога   ненавидит.  И   добился  своего:   пост,
предназначавшийся  Геббельсу,  был  отдан  ему,  Розенбергу. Разумеется,  он
позаботился о том, чтобы работы Ван Гога были изъяты из центральных немецких
музеев  и  помещены  в  филиалы.  Позже  большая  их  часть была  продана на
аукционах. Не  все  партийные  лидеры  придерживались  взглядов  Розенберга.
Напротив, некоторые из  них воспользовались возможностью приобрести  полотна
гениального  мастера. Герман  Геринг,  например,  купил  три,  в том  числе,
"Сеятеля". Бальдур фон Ширах приобрел "Поле маков". Насколько известно, одна
картина из  коллекции  Мюнхенской государственной  галереи была  продана  за
бесценок: семнадцать с половиной тысяч швейцарских марок!
     Не  на всех  оккупированных  территориях соблюдался запрет на Ван Гога.
Например, на родине  художника - в Голландии -- его работы с 1939 года тайно
хранились в бомбоубежищах.

     Иллюстрацией  интерпретации лидерами Третьего рейха наследия Ван  Гога,
как     вырождающегося    мастера,    является    репортаж    в    известном
национал-социалистическом пропагандистском  журнале  "Сигнал", появившийся в
его двенадцатом номере  в 1943 году. Два  военных журналиста  отправились на
поиски  подвесного моста, ставшего знаменитым, благодаря  Винсенту: художник
изобразил его маслом, по меньшей мере, четыре  раза и, кроме того, написал с
него акварель и два рисунка карандашом. Вот отрывок из их репортажа: "В 1943
году, через пол столетия после смерти художника, в Арле не осталось  никого,
кто помнил  бы  его лично. Я  и мой коллега  прибыли туда  с  целью  сделать
цветную фотографию знаменитого моста Ван Гога. На станции нам  повстречалось
с десяток человек, но  никто из  них не имел  понятия  о мосте. Но  тут один
заявил,  что  может   доставить  нас   на  место   назначения,  поскольку  в
окрестностях имеется лишь единственный  навесной мост. Однако когда мы после
получаса пути приблизились к  нему,  то сразу  поняли,  что  к  художнику он
отношения не имеет: мост был построен не ранее, как двадцать лет тому назад.
Наш спутник  уверял,  что  других  подобных  сооружений  здесь  нет. Мы  уже
готовились вернуться ни с чем, да и времени на поиски оставалось всего через
час,  иначе  мы  опоздали  бы на  поезд. Мы  попросили  нашего незадачливого
поводыря  опросить  окрестных  жителей.  И  вот несколько  минут  спустя  он
вернулся  к нам  очень довольный: 'Теперь я  понимаю, что  вы имели в  виду:
маленький  мостик в сторону Тараскона!'.  И  вот  в самом  центре  города за
пятнадцать минут до  отправления  нашего поезда мы стоим, наконец, на  мосту
Ван Гога! В  этом мы не сомневались ни секунды, хоть от желтого цвета ничего
не  осталось:  камни  почернели  от времени. Сделав  несколько  снимков,  мы
поспешили к вокзалу. Пред самым отходом поезда мы еще успели спросить нашего
попутчика, почему он сперва повел нас  по ложному пути. И вот его ответ: 'Но
господа, я  понял из вашего рассказа, что вы ищете какой-то особенный  мост,
потому и не подумал об этой развалюхе, которую уже давно пора сломать!'".

     Надо сказать,  что не  все  картины Ван Гога были отнесены  культурными
лидерам Третьего рейха к вырождающемуся искусству.  Именно пейзажи с  мостом
не были изъяты из музеев.
     Примечательно, что два военных журналиста сфотографировали вовсе не тот
мост!  Настоящий мост,  носящий  имя  своего прежнего сторожа "Ланглуа", был
снесен уже 1933 году. Попытка его реконструкции в 1962  году  не  увенчалась
успехом.  Подобная  печальная  судьба  постигла  и  Желтый  дом  на  площади
Ламартин.  Он  был  уничтожен во время бомбардировки  25  июня  1944  года и
никогда не был восстановлен.

Популярность: 51, Last-modified: Fri, 15 Oct 2010 04:05:27 GMT