й автоматами, задыхающийся от тошнотворной вони и смрада. Во что бы то ни стало нужно было выбираться отсюда -- но где искать выход? Обратный путь был для меня закрыт, но наверняка где-то есть другой люк. Я смутно сознавал, что, спасая себя, я спасу и всех остальных -- по крайней мере, именно с этой целью я покинул спортзал.
Определив по памяти и по расположению труб направление, в котором следовало бы двигаться -- тоннель тянулся в сторону главного здания, я успел это заметить еще до того, как люк захлопнулся, -- я ощупью, кляня все на свете и в особенности эту дурацкую поездку, согнувшись в три погибели и поминутно касаясь спиной влажного, липкого свода, поддерживая автоматы так, чтобы в них не залилась вода, стараясь держать равновесие и не наступать на скользкие трубы, медленно двинулся вперед. Где-то капала вода, два или три раза я больно ударился головой о какие-то выступы. Стиснув зубы и едва сдерживаясь, чтобы не завыть от отчаяния, я все же продолжал свой путь, уткнувшись носом в водяную жижу и до самых кишок ощущая всю прелесть ее аромата, будь он трижды проклят!.. Знать бы, что все эти муки не зря...
Внезапно под ногами захрустело битое стекло, а откуда-то сверху упала чуть заметная полоска света. В душе моей блеснул слабый луч надежды. Я осторожно поднял голову и к неописуемой радости обнаружил, что стою на дне колодца, как две капли воды похожего на тот, через который я проник в этот ад десять минут назад. Будь я верующим, я бы вознес хвалу Богу за оказанную милость.
Осторожно, чтобы не создавать лишнего шума, я стал карабкаться наверх. Сердце мое бешено стучало в груди, готовое вырваться наружу, когда я уперся головой в массивную крышку и попытался ее приподнять. Что ждет меня там, наверху, -- погибель или спасение?
Крышка чуть приоткрылась, и взору моему представилось жилое помещение. Тишина была полнейшая. Выждав несколько секунд и убедившись, что в помещении никого нет, я отважился на риск и решительно отодвинул крышку люка в сторону. Она с грохотом поддалась. Кто-то громко взвизгнул. Я понял, что обнаружил себя, и быстро выскочил из своего укрытия, взяв один из автоматов на изготовку.
-- Кто здесь? -- крикнул я, резко поворачиваясь корпусом на все триста шестьдесят градусов.
В дальнем углу, на старом, до дыр протертом диване сидел полный мужчина с обрюзгшим лицом, тусклым взглядом и толстыми губами, а метрах в трех от него, застыв в испуганной позе, стояла... практикантка Катя!
-- Руки вверх! -- рявкнул я, устремив автомат на мужчину.
-- Да бросьте вы, -- устало отмахнулся он, не удостоив мое требование вниманием.
-- Ой, да это же он! -- завизжала Катя и бросилась ко мне. Я едва успел отвернуть автомат, как она уже повисла у меня на шее.
-- Что вы, что вы, -- забормотал я смущенно, -- зачем же так...
Я поймал на себе подозрительный взгляд полного мужчины.
-- Кто вы? -- спросил он с едва заметным интересом.
-- Я -- Максим Чудаков, -- с достоинством заявил я, -- и представляю здесь органы правопорядка. Лучше объясните, где я нахожусь?
Катя наконец отцепилась от моей шеи, сияя радостной улыбкой, так идущей к ее круглому, еще детскому личику, и обернулась к мужчине.
-- Я же говорила, что это он! -- воскликнула она. -- Он жил вместе с тем капитаном в одном номере. Помните, я вам рассказывала?
Мужчина кивнул. Я стоял посередине этого странного помещения и представлял собой довольно-таки комичную фигуру. С моей одежды ручьями стекала вода, образовав уже изрядную лужу под ногами, лицо мое, по-видимому, выражало крайнюю степень недоумения, и в довершение ко всему я был увешан автоматами, словно ходячий арсенал или какой-нибудь Рэмбо.
-- Ой, да вы весь мокрый! -- снова воскликнула Катя и озабоченно покачала головой. -- Идите скорее к огню.
У стены стоял электрокамин и излучал живительное тепло. Я с готовностью принял приглашение девушки.
Мужчина с кряхтением поднялся с дивана и направился ко мне. Я предусмотрительно поднял оружие. Он горько усмехнулся и произнес:
-- Да опустите вы свою пушку, не трону я вас. Отвечаю на ваш вопрос: вы находитесь в подвале дома отдыха "Лесной", в так называемой "преисподней". Вам это что-нибудь говорит?
Я оторопело уставился на него. Наверное, мое лицо выражало сейчас такую растерянность, что он утвердительно кивнул и продолжал:
-- Значит, говорит. Это упрощает дело. Следовательно, вам не нужно объяснять, что это милое помещение служит укрытием двум десяткам бандитов и их главарю, Баварцу.
-- Не нужно, -- хрипло ответил я.
"Преисподняя" тянулась метров на двадцать в длину и освещалась тусклым светом трех или четырех лампочек, лишенных абажуров и свисающих с потолка на кривых, узловатых проводах. Интерьер представлял собой уродливую смесь роскоши, запустения и безвкусицы: около десятка дорогих, прожженных в некоторых местах и залитых вином ковров было разбросано по бетонному полу; в дальнем конце помещения на металлической балке, пересекавшей потолок, болталась изрядно пострадавшая от ночных оргий хрустальная люстра; среди немногочисленной мебели отечественного производства попадались вычурные образцы мебели импортной или добротной старинной; по всему полу, и особенно у стен, валялись пустые бутылки из-под водки и других горячительных напитков; на столах, которых я насчитал здесь штук пять, громоздилась грязная посуда с остатками пищи; три телевизора, один из которых был с обнаженными внутренностями и разбитой трубкой, стояли прямо на полу -- словом, все здесь говорило о том, что передо мной жилые апартаменты людей, чей культурный и эстетический уровень мало чем отличался от уровня животного. Впрочем, никакое животное не смогло бы выжить в этом хлеву, насквозь пропитанном потом множества немытых тел, спиртным перегаром, миазмами полусгнивших продуктов и тошнотворным запахом сигаретных "бычков", десятки и сотни которых густо устилали и пол, и ковры, и столы, и даже лежанки, на которых бандиты, видимо, отсыпались после бурных возлияний и шумных попоек. Судя по спертому, влажному воздуху, помещение не проветривалось месяцами. Всеобщий потоп, хотя и незначительно, коснулся и "преисподней" -- в двух-трех местах растеклись обширные лужи, ковры и мебель набухли от сырости, пахло плесенью и гнилью. Стены были испещрены нецензурщиной и фольклором уровня общественных туалетов.
-- Не волнуйтесь, -- насмешливо произнес мужчина, поймав мой настороженный взгляд, -- бандитов здесь нет -- если не считать меня, конечно. Мы с этой милой девушкой предусмотрительно заперлись изнутри.
-- Кто вы такой? -- спросил я в упор.
-- Моя фамилия мало что вам скажет, -- пожал он плечами. -- Ну, допустим, Харитонов.
-- Он работает шеф-поваром, -- сказала Катя.
-- А! Так это вы отравили Потапова! -- воскликнул я грозно и крепче сжал автомат. -- Отвечайте -- вы?
Он печально опустил голову.
-- Я об этом очень сожалею, -- произнес Харитонов чуть слышно. -- Вам этого не понять, молодой человек, а я ведь всю свою жизнь честно проработал в общепите...
-- Да уж куда мне, -- зло проговорил я, не спуская с него глаз. -- Поднимите лучше руки!
-- Да не трону я вас, нужны вы мне... А руки поднимайте сами, если хотите... И нечего сверлить меня глазами, я вас не боюсь. Я теперь никого не боюсь, а смерть сочту за избавление. И зачем я только связался с ними! Надо было сразу уходить отсюда, пока они не втянули меня в свои черные дела. Да уж теперь поздно, прежнего не воротишь.
-- Отвечайте, вы отравили Потапова? -- решительно произнес я.
-- Я, молодой человек, я. И своей вины не отрицаю.
-- Зачем вы это сделали?
-- А затем, молодой человек, что яд предназначался не для этого несчастного, перед которым я теперь в неоплатном долгу, а совсем для другого человека, -- повысил голос Харитонов, в упор глядя на меня. -- Нет, не для человека, а для выродка, для оборотня, отравить, раздавить, уничтожить которого -- долг каждого честного человека.
-- Кто же он, этот человек?
-- Понятия не имею, кто он на самом деле, но здесь его зовут Артистом.
У меня перехватило горло от одного звуках этого имени. Опять Артист!
-- И вы пошли, -- продолжал я, -- на это... отравление только потому, что в жертвы предназначался Артист?
-- Да, именно так.
-- Согласились бы вы отравить любого другого человека?
Он пожал плечами.
-- Вряд ли.
В этом "вряд ли" было больше убедительности, чем если бы он просто сказал "нет". Я опустил автомат.
-- Каким ядом был отравлен Потапов?
-- Не знаю. Яд мне передал Курт, правая рука Баварца.
Я кивнул. С Куртом я уже имел честь познакомиться.
-- Во что был подмешан яд?
-- В одну-единственную котлету, специально приготовленную лично мною. Она предназначалась для Артиста.
-- Каким же образом эта единственная котлета попала в тарелку Потапова? Объясните!
Он беспомощно развел руками.
-- Вот чего я никак не могу понять, так именно это. Ведь я сам видел, как порцию с той котлетой Артист самолично взял с раздачи.
-- Артист... -- я растерянно посмотрел на него. -- Вы уверены?
-- Абсолютно! На все сто! Я сам положил злополучную котлету в его тарелку. Сам!
Да, было от чего свихнуться.
-- Вы лично знакомы с Артистом?
-- Лично -- нет, но неоднократно видел его здесь и наслышан о его мерзких делах.
-- Как он выглядит? -- быстро спросил я, подавшись вперед. -- Кто скрывается под этим прозвищем?
Он не успел ответить. В дверь кто-то гулко забарабанил.
-- Откройте! -- грубо потребовали снаружи. -- Эй, кто там? Что за дурацкие шутки? Ты, Харитон? Хорош борзеть, старый хрен, открывай!
-- Что случилось? -- услышал я спокойный голос Баварца.
-- Да Харитон заперся. Подлюга! Небось бормоты налакался...
-- Девчонка с ним?
-- А я почем знаю!
Послышался негромкий стук в дверь.
-- Макар Иванович, будьте так любезны, откройте, пожалуйста, дверь, -- чуть слышно произнес Баварец.
Катя инстинктивно прижалась ко мне.
-- Я боюсь! -- прошептала она, вся дрожа.
Харитонов напрягся и сжал кулаки, его толстая, мясистая шея стала багровой.
-- Я не дам вас в обиду, -- храбро шепнул я девушке в самое ухо. Я почувствовал такой прилив отваги, что готов был сразиться с целой армией Баварцев, Куртов, Утюгов, Сундуков, Смурных и им подобной нечисти. Мне вдруг стало ясно, что чувствовали средневековые рыцари, идя на подвиги ради прекрасных дам.
-- Слышите, Макар Иванович? -- снова произнес Баварец. -- Не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Откройте дверь, или я прикажу стрелять.
Я взглянул на дверь. Она была обита листовой жестью, но автоматная очередь наверняка прошьет ее насквозь.
-- Ну нет, -- процедил сквозь зубы Харитонов и решительно шагнул к двери, -- достаточно я совершил подлостей в этой жизни. Хватит!.. Слышишь, Баварец? Убирайся прочь и забери свое шакалье! Девушку я вам не отдам -- и точка!
Баварец оказался терпеливее, чем я думал.
-- Зря вы так горячитесь, Макар Иванович. Я ведь все равно войду, если потребуется, вы же меня знаете.
-- Знаю, -- глухо произнес Харитонов, -- на свою беду.
-- А беды может не случиться, если вы будете благоразумны. Давайте жить в мире и согласии, а, Макар Иванович?
-- Да что ты с ним цацкаешься, Баварец! -- нетерпеливо проревел кто-то из-за двери. -- Только моргни -- и я шарахну по этой скорлупе из своей пушечки -- одни щепки полетят!
Харитонов резко повернулся к нам. Глаза его светились решимостью и покорностью выбранной судьбе, страха в них не было в помине.
-- Уходите! -- чуть слышно шепнул он и махнул рукой в сторону люка, из которого я появился четверть часа назад. -- Быстрее!
-- А вы? -- спросил я, кидаясь к люку и увлекая девушку за собой.
-- На мне кровь человека, -- спокойно сказал он, -- и я обязан смыть ее. Прощай, Катюша!.. Да идите же вы, чтоб вас!.. -- крикнул он, заметив мою нерешительность.
Я схватился за крышку люка. Катя крепко держалась за мою руку.
-- Вы совершаете ошибку, Макар Иванович, -- снова раздался бесстрастный голос Баварца, -- притом ошибку грубейшую. Воля ваша, вы сами выбрали свою судьбу. Я умываю руки... Давай! -- Последнее слово явно адресовалось кому-то снаружи.
Автоматная очередь наискосок прошила дверь, пробив ее в нескольких местах. Харитонов вздрогнул, пошатнулся, схватился за грудь и упал на затоптанный множеством грязных ног ковер.
-- Макар Иванович! -- закричала Катя и рванулась было к нему, но я удержал ее.
-- Идемте отсюда! Скорее, Катя! Мы все равно не сможем ему помочь. Видите, что творится?
Мощные удары в дверь гулко отдавались под низкими сводами "преисподней".
-- Как же это? А? Как же? -- шептала Катя, широко раскрыв глаза и безропотно подчиняясь мне. Я уже спустился вниз и теперь помогал девушке, поддерживая ее за талию. Когда мы достигли дна колодца, я снова поднялся наверх и задвинул крышку люка.
Но прежде чем окончательно поставить ее на место, где-то вдалеке я услышал беспорядочные выстрелы. Ломиться в дверь тут же перестали.

12.

Я спустился вниз, ощупью нашел руку Кати, так и не пришедшую в себя от потрясения, и потащил ее вслед за собой по подземному тоннелю. Она не сопротивлялась. Я хорошо запомнил, с какой стороны пришел сюда, и решил двигаться в прежнем направлении -- туда, где еще не ступала моя нога и где я надеялся найти выход. Снова потянулись бесконечные метры этого мерзкого тоннеля, до половины заполненного гнилой водой. Мы миновали небольшой, градусов под сто пятьдесят, поворот и двинулись дальше. Внезапно я уперся головой во что-то твердое. Я поднял глаза и едва сумел различить во тьме, что тоннель кончился и передо мной глухая бетонная стена. Трубы, сопровождая нас на протяжении всего пути, теперь устремились вверх. Я выпрямился и расправил затекшее тело; девушка последовала моему примеру. Она молча сносила все тяготы этого ужасного путешествия, вызывая во мне чувство восхищения.
-- Еще немного, -- подбодрил я ее, -- и мы выберемся отсюда.
Хотелось бы мне самому в это верить!
Вертикальный лаз, вдоль которого шли теперь трубы, был узок, но не настолько, чтобы в него не мог протиснуться человек моей комплекции. Я нащупал на стене ржавые стальные скобы и начал подниматься наверх. Автоматы, болтавшиеся у меня на шее, мешали мне двигаться, но я старался не обращать внимания на эти мелочи.
-- Не отставайте, Катя! -- шепнул я девушке.
Узкая полоска света внезапно ударила мне в глаза. Скобы кончились, как, впрочем, и сам лаз, дальше трубы были замурованы в теплоизоляционные материалы и бетон. Я стоял на предпоследней скобе, спиной прислонившись к трубе, и с надеждой смотрел на щель между неровным краем бетонной панели и деревянным щитом, который в этом месте заменял участок стены. За щитом отчетливо слышались голоса. Я приник к щели. В поле зрения попало распахнутое окно, обшарпанные стены, чуть левее -- пустой шкаф со стеклянными дверцами, на котором пылились спортивные кубки и глобус с дырой на месте Саудовской Аравии... Сердце бешено забилось. Так я же вернулся туда, откуда начал свой путь!
Прямо передо мной возникла физиономия седого доктора.
-- Иван Ильич! -- заорал я что было мочи и забарабанил в щит. -- Откройте скорее! Это я, Максим!
В два счета щит был сорван со стены, и я оказался в объятиях седого доктора. Кто-то помог выбраться обессилевшей Кате.
-- Вот не знал, что в этом доме привидения водятся, -- похлопал доктор меня по плечу и улыбнулся. -- Рад вас видеть живым и здоровым, Максим. Вы как нельзя более кстати. Рассказывайте, что с вами произошло, только покороче.
В двух словах я поведал доктору обо всем, что со мной произошло с момента нашего с Фомой бегства из спортзала. Помимо нас в помещении оказалось еще несколько человек. Они плотным кольцом обступили меня и с жадностью слушали мой сбивчивый и торопливый рассказ.
-- Жаль ребят, -- печально произнес доктор, имея в виду Фому и Лиду. -- Но надежды терять не будем, возможно, им повезло, как и вам... Ого, я вижу, вы не с пустыми руками! -- Он кивнул на мой арсенал. -- Помогите, товарищи!
Меня вмиг разоружили, и я с облегчением вздохнул. Доктор бережно взял один автомат в руки.
-- "Калашников". Отличная машина, скажу я вам, только я ее уже не застал. Меня ведь в самом начале сорок пятого мобилизовали, а тогда другие красавцы на вооружении были. Что ж, придется, видать, и из этого пострелять. Вспомним молодость, мужики, а?
-- Вспомним, вспомним! -- дружно ответило ему сразу несколько голосов. -- Фашиста били, и этих подонков побьем. Не впервой, поди.
Помимо доктора моим арсеналом завладели еще четверо мужчин. Несмотря на их преклонный возраст, все они горели желанием сразиться с бандитами и отстоять свои жизни и жизни остальных пленников. Я понял, что оружие попало в надежные руки -- передо мной были бывшие фронтовики.
Тут только я заметил, что губа у доктора рассечена. Он поймал мой взгляд и махнул рукой.
-- Не обращайте внимания, Максим. Это мерзавец Курт мне удружил. Ну ничего, попадется он мне...
Мне вспомнились слова Лиды о том, как доктор бросился ей на выручку и как получил удар сапогом в лицо. Я выразил ему свое сочувствие.
-- Да что я, -- сказал доктор, -- вот Сергею действительно досталось.
-- Сергею? -- удивился я.
Чтобы рассеять мое недоумение, Иван Ильич поведал мне следующее. Вскоре после нашего бегства в спортзал явился Смурной. Осмотрев пленников, он обратил внимание на Лиду -- единственную молодую девушку среди них, схватил ее за руку и поволок за собой. Она отбивалась, кричала, звала на помощь, но Смурной лишь ухмылялся в ответ и рычал что-то похабное. Сергей попытался было возразить против подобного обращения с супругой, но дальше этого беззубого протеста у него дело не пошло. Смурной даже не обернулся. И тогда Иван Ильич бросился на бандита, но Курт, до сих пор безучастный ко всему происходящему, молниеносным ударом сшиб несчастного доктора с ног. Смурной, уже в дверях, обернулся и загоготал, а Курт со скучающим видом уставился в окно. Прошло минут пять. Доктор, вернувшись к теннисным столам, не спускал глаз с Курта. И тут произошло неожиданное. Сергей, в груди которого все клокотало, с перекошенным от гнева лицом стремительно ринулся на Курта, и не успел тот глазом моргнуть, как оба уже покатились по полу. Схватка была короткой и жестокой. Обладавший гораздо большим опытом в драках и нанесении телесных увечий, Курт в два счета сбросил с себя противника, хотя и превосходящего его силой, выхватил из-за пояса нож и нанес Сергею сильный удар в область лица. К счастью, Сергей увернулся, и нож лишь скользнул по его щеке, распоров ее. На этом Курт успокоился и в дальнейшем держал противника под прицелом автомата, а Сергей с помощью доктора вернулся к столам, обещая расправиться со всей их бандой сразу же, как представится случай. Курт захохотал, а через десять минут покинул спортзал, так как кто-то позвал его, и больше не появлялся. Видимо, решил доктор, охрану выставили с той стороны двери.
Уход Курта послужил сигналом для активных действий всех пленников. Чтобы впредь не терпеть издевательств от бандитов, было решено забаррикадировать дверь и не впускать их внутрь, пока не прибудет подкрепление от Щеглова -- седой доктор обнадежил людей, что помощь вот-вот придет и все их беды разом прекратятся. Люди, уставшие от неизвестности и страха, с готовностью ухватились за эту весть, словно утопающие за соломинку. По распоряжению доктора (Иван Ильич единодушно был признан командиром в этот критический час) дверь в спортзал -- а она открывалась внутрь -- завалили матами, бухтами каната и теннисными столами, причем сооружение получилось настолько надежным и впечатляющим, что никакая сила, казалось, свалить его не сможет.
Доктор же, пока велось возведение баррикады, проник в кабинет спортинструктора и обнаружил раскрытое окно. Догадаться о том, что мы с Фомой воспользовались именно этим путем, было для него делом двух секунд. На случай попытки бандитов проникнуть в спортзал через главную дверь, решил доктор, сюда можно будет укрыть женщин и наименее пригодных для боевых действий мужчин. Словом, доктор намеревался всерьез противостоять вооруженной банде и, если потребуется, подороже продать свою жизнь. Все без исключения пленники решительно поддерживали своего командира -- кроме Сергея, который не согласен был ждать ни минуты, с яростью носился по залу и готов был пробить стену собственным лбом. И пробил бы, если бы не распахнутое окно, на которое он случайно наткнулся в кабинете спортинструктора. Его держали впятером, оттаскивали от окна, и лишь перед самым моим появлением его удалось уломать. Махнув в сердцах рукой, он убежал в зал, попутно обозвав доктора и его помощников пособниками бандитов и бесчувственными кретинами. Нетрудно догадаться, что мой арсенал в составе пяти автоматов пришелся защитникам баррикады более чем кстати.
Доктор только успел закончить свой рассказ, как в кабинет влетел взъерошенный Сергей и сразу же устремился ко мне.
-- А, Максим! -- обрадовался он и тряхнул меня за плечи так, что я больно прикусил язык. -- Говори, ты видел ее? Где она? Я знаю, ты видел ее! Не молчи же!
Огромный, всклокоченный, со свежим багровым шрамом на левой щеке, весь перепачканный кровью, с глазами, готовыми испепелить любого, кипящий, бурлящий, буквально выплескивающий потоки страсти и гнева, -- он совсем не походил на того флегматичного, капризного, вечно брюзжащего маменькина сынка, каким я его успел узнать за эти дни. Клянусь чем угодно, но таким он мне был явно по душе! Я улыбнулся -- несмотря на всю трагичность нашего положения.
-- А-а, ты знаешь, где она! -- он тряс меня как грушу. -- Скажи, где ты ее видел? Отведи меня туда, и я пришибу того негодяя, посмевшего... посмевшего, -- он судорожно сглотнул, -- коснуться ее своими грязными лапами! Веди же меня, Максим?
Тут он заметил в руках у доктора автомат. Глаза его вмиг вспыхнули дьявольским огнем.
-- Вот что мне нужно!
-- Ну нет, -- доктор крепче сжал оружие, -- эта штуковина мне самому пригодится. А ты и кулаками поработать можешь -- вон они у тебя какие.
-- Верно! -- подхватил кто-то. -- Не трожь пушку! У нас каждый ствол на счету.
Сергей заскрежетал зубами и расправил плечи.
-- Ладно, черт с вами! -- Он порывисто обернулся ко мне. -- Веди, Максим! Где ты ее оставил?
Я беспомощно посмотрел на доктора и развел руками. Видимо, придется мне в третий раз спускаться в этот зловонный тоннель.
-- Хорошо, Сергей, я покажу тебе дорогу, -- сдался я наконец, -- но, боюсь, ты будешь бессилен что-либо предпринять. -- И я рассказал ему все, что произошло с Лидой.
Он застонал, но от решения своего не отказался. И тогда я шагнул к темному лазу, из которого десять минут назад выбрался с практиканткой Катей.
-- Идите, идите, Максим, -- напутствовал меня доктор, -- и будьте осторожны. Приглядывайте за этим бугаем, чтобы по дурости под пули не лез, -- сам не уцелеет и девушку не вызволит.
Я спускался вниз, чувствуя над собой нетерпеливое сопение Сергея, и в душе радовался и за него, и за Лиду -- дай-то Бог, чтобы с нею все было в порядке! И еще Фома... Где они сейчас? Живы ли, в безопасности ли? Сомнения терзали мою душу, неведение не давало покоя...
Мы уже шли по тоннелю, согнувшись в три погибели; я не видел Сергея, но отчетливо слышал его громкое дыхание у себя за спиной. Просто удивительно, как он, при его далеко не миниатюрном телосложении, умудрился втиснуться в узкий тоннель -- узкий даже для меня!
-- Стой! -- рявкнул он и схватил меня за плечо. -- Я слышу ее голос! Это она!
Я едва удержал равновесие. Не хватало еще, чтобы у этого психопата начались слуховые галлюцинации! Я прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. Мы как раз находились под люком, который вел в "преисподнюю". Я пожал плечами (насколько это позволяли габариты тоннеля) и двинулся было дальше, но Сергей крепко держал меня за полу пиджака.
-- Я слышу ее голос, -- упрямо твердил он. -- Она там, наверху. Ты как хочешь, а я полез.
-- Не делай глупостей! -- предостерег я его, но было уже поздно: он проворно карабкался по ржавой лестнице наверх -- туда, откуда чуть заметно пробивался тусклый, дрожащий свет. Уперевшись головой в крышку люка, он рывком сдвинул ее в сторону и вылетел из колодца. Не решаясь оставлять его одного, я последовал за ним.
Но как только голова моя оказалась вровень с бетонным полом "преисподней", в десяти сантиметрах от своего носа я неожиданно увидел чьи-то ноги -- они принадлежали явно не Сергею. Кто-то схватил меня за плечи и выдернул из люка, словно пробку из бутылки. В следующее же мгновение я оказался в объятиях Щеглова.

13.

-- Вот ты где, Максим, дружище! -- мял он меня своими ручищами. -- Рад видеть тебя целым и невредимым. Честно говоря, боялся я за тебя.
Я не верил своим глазам. Передо мной стоял и улыбался Щеглов Семен Кондратьевич собственной персоной! Но когда в двух шагах от люка я увидел Фому, живого и ухмыляющегося, а чуть поодаль -- Лиду в объятиях счастливого Сергея, мне стало ясно, что мир поистине полон чудес.
Описывать свои чувства я не стану, замечу лишь, что все это походило на сказочный сон или на проделки доброго волшебника. Фома крепко стиснул мою ладонь, а Лида едва сдерживала слезы счастья, когда обеими руками держала своего героя-супруга, чтобы вновь не потерять его. Тогда-то я впервые увидел, что Сергей способен улыбаться. И улыбка эта, надо сказать, весьма ему шла, буквально на глазах преображая объятого праведным гневом мужчину в беззаботного подростка, еще по-детски наивного, но уже осознающего себя личностью. Словом, все закончилось просто превосходно. Впрочем, это был еще не конец.
Я осмотрелся. В "преисподней" царил полумрак. Ни одна из лампочек не горела -- видимо, кто-то прекратил подачу электропитания. Помещение освещалось несколькими карманными фонарями, развешанными по стенам подвала, но толку от них было не больше, чем от светлячков в ночном лесу. Помимо нас пятерых, здесь находилось еще несколько человек, но сколько их было и как они выглядели, я разглядеть не мог из-за явно недостаточного освещения. Скорее по наитию и логике вещей, чем в результате наблюдения, я понял, что Щеглов вернулся в дом отдыха не один, а с обещанным подкреплением, этими сумрачными, полуневидимыми, неподвижными силуэтами. Они старались не попадать под прямые лучи света, отбрасываемые фонарями, -- сказывалась профессиональная привычка все видеть самим и оставаться незримыми для вероятного врага -- и все же у двоих или троих я заметил в руках блеснувшее оружие. Как Щеглов попал сюда, в это бандитское логово, оставалось для меня загадкой -- до тех пор, конечно, пока гений современного сыска не развеял моего неведения. Тогда же я узнал историю Фомы и Лиды.
-- Когда мы оцепили здание дома отдыха со всеми его пристройками, -- рассказывал Щеглов, -- перед нами встал вопрос: как проникнуть внутрь незамеченными? Мы тогда уже поняли, что в доме творится что-то неладное, и в открытую занимать здание не рискнули -- я знал, что здесь находится около тридцати несчастных "отдыхающих", которые в любой момент могут быть превращены в заложников. Нам удалось незаметно занять постройки, примыкающие к зданию, и как следует укрепиться на этом рубеже. -- Я вспомнил неясные силуэты, виденные мною в окне одного из домиков, и все понял. -- Потом внезапно началась стрельба, хотя никто из наших ребят себя не обнаружил -- за это я ручаюсь. И вот тут-то появилась эта парочка, -- Щеглов кивнул на Фому с Лидой. -- Правда, был еще третий, но он сразу же исчез.
-- Это же был я! -- воскликнул я.
-- Теперь-то я знаю, что это был ты, а тогда твое исчезновение внесло замешательство в ряды нашей группы. Но вот этот молодой человек, -- он снова кивнул на Фому, -- вовремя ввел нас в курс дела.
-- Я ведь не знал, Максим, -- смущенно произнес Фома, -- что эти люди -- из милиции...
-- Мы решили, -- вставила свое слово Лида, -- что попали в лапы к бандитам.
-- Вот-вот, -- подхватил Фома, -- потому я и поспешил захлопнуть крышку люка. Зачем, думаю, всем троим пропадать?
-- Спасибо, Фома, -- с чувством произнес я.
Он махнул рукой.
-- А вышло так, что я оказал тебе медвежью услугу. Пока выяснили наши личности, прошло достаточно времени, чтобы ты успел скрыться.
-- Но это было бы еще полбеды, -- нетерпеливо перебил Фому Щеглов, -- если бы наши ребята, наткнувшись на этих искателей приключений, не обнаружили себя. Началась перестрелка, и мы довольно скоро вынудили Баварца и его компанию прекратить огонь. Тем временем я, старший лейтенант, -- он ткнул пальцем куда-то в темноту, -- и еще несколько человек воспользовались канализационным колодцем, чтобы проникнуть в здание, -- а идея эта, бесспорно, твоя, за что мы тебе очень благодарны -- и попали сюда. Если не ошибаюсь, это и есть "преисподняя".
Я кивнул.
-- Совершенно верно. Я здесь тоже успел побывать и случайно стал свидетелем еще одного убийства.
-- Ты имеешь в виду шеф-повара? -- спросил Щеглов с интересом. -- И что же здесь произошло?
Я рассказал ему все -- с того самого момента, как надо мною впервые захлопнулась крышка люка канализационного колодца. И только закончив рассказ, я заметил, что Щеглов -- не единственный мой слушатель: рядом с ним стоял молодой блондин с погонами старшего лейтенанта и напряженно ловил каждое мое слово.
-- Значит, у них теперь есть оружие, -- подытожил Щеглов, закуривая. -- Прекрасно! В случае опасности они смогут оказать сопротивление банде. Я сразу понял, что на Ивана Ильича можно положиться. Слышите, старший лейтенант?
-- Да, -- отозвался тот, -- это меняет дело. Но против банды им все равно не выстоять. Я считаю, что пора принимать решительные меры.
-- Не такой дурак Баварец, -- возразил Щеглов, -- чтобы устраивать перестрелку со своими же пленниками. Нет, он поступит по-другому -- объявит их заложниками и вступит с нами в переговоры.
Старший лейтенант нахмурился.
-- Я должен связаться с командиром, -- сказал он и исчез в темноте.
-- Семен Кондратьевич, -- дернул я Щеглова за рукав, -- у меня есть одна мысль. Что, если переправить людей, запертых в спортзале, сюда, в "преисподнюю"? Здесь они окажутся под защитой прибывшей группы. Как вы считаете?
Щеглов с сомнением покачал головой.
-- Одно дело -- ты, и совсем другое -- пожилые женщины и больные старики. Я сам шел по этому проклятому тоннелю и знаю, что это такое. Нет, они там не пройдут.
-- Пройдут, Семен Кондратьевич! -- горячо возразил я. -- Ручаюсь вам!
-- А по-моему, -- раздался сзади решительный голос старшего лейтенанта, -- к предложению товарища Чудакова следует прислушаться. Переправив сюда пленников, мы, с одной стороны, решим вопрос с заложниками -- и тем самым упредим возможность переговоров с Баварцем как с хозяином положения, а с другой -- развяжем себе руки. Пока люди находятся в спортзале, мы не вправе ими рисковать. Пройти же по тоннелю им помогут мои ребята.
Щеглов с пристрастием тер подбородок.
-- Надо все взвесить, прежде чем принимать решение, -- сказал он.
-- Я уже все взвесил, капитан, -- безапелляционно заявил старший лейтенант и отдал лаконичное распоряжение кому-то в темноте. Две тени бесшумно метнулись к люку и исчезли в нем.
Щеглов беспомощно развел руками.
-- Увы, когда требуется поработать головой, зовут старика Щеглова, но как дело доходит до драки, обходятся теми, у кого ноги длиннее да кулаки поувесистее. Впрочем, я не в обиде, у каждого своя сфера деятельности.
В этот момент в наружную дверь трижды громко постучали.

14.

-- Эй, мусора, с вами Баварец говорить желает!
Щеглов и старший лейтенант переглянулись.
-- Вы позволите мне вести переговоры? -- учтиво поинтересовался Щеглов у старшего лейтенанта. Тот пожал плечами.
-- Разумеется, капитан. Вы старший по чину.
-- Благодарю.
-- Так что передать Баварцу? -- снова послышалось из-за двери.
-- Никаких переговоров ни с Баварцем, ни с кем-либо другим мы вести не будем, -- крикнул Щеглов. -- Разговор возможен только в случае добровольной сдачи всей банды на наших условиях. Слышите, на наших!
-- Э, нет, мусор, условия диктовать будем мы, это ты усвой себе как таблицу умножения. Иначе готовь три десятка гробов под весь свой престарелый контингент. В случае отказа от переговоров в десятиминутный срок заложники будут уничтожены.
-- Ну, что я говорил, -- вполголоса произнес Щеглов, переводя взгляд с меня на старшего лейтенанта.
-- Вот именно, -- огрызнулся тот. -- Потому и необходима немедленная эвакуация людей из спортзала.
Щеглов кивнул. Справедливость замечания старшего лейтенанта была очевидной.
-- Хорошо. Пусть Баварец войдет сюда. Через две минуты дверь будет открыта. И предупреждаю -- без фокусов! Любая неосторожность с вашей стороны будет расценена как провокация и повлечет за собой ответные действия со стороны нашей. Не забудьте включить здесь свет.
-- Свет будет.
-- Баварцу оружия с собой не брать.
-- Баварец никогда не носит оружия, -- надменно отозвались из-за двери.
-- Это действительно так, -- шепнул я Щеглову. -- Я дважды видел его, и оба раза он был без оружия.
-- Вот как? -- поднял брови Щеглов. -- Интересный тип.
Внезапно вспыхнул свет. Я увидел около десятка крепких парней с автоматами, рассредоточившихся по подвалу. Они замерли в напряженных позах, ожидая появления главаря банды. Один из них, повинуясь приказу старшего лейтенанта, открыл дверь. В углу, у дивана, лежало чье-то грузное тело, покрытое грязной скатертью, снятой со стола. "Харитонов!" -- догадался я.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Баварец. Лицо его было спокойно и безмятежно.
-- Здравствуйте, господа, -- возвестил он. -- Имею честь представиться -- Баварец. Волею народа избран в председатели местного добровольного общества вольных стрелков. Прошу любить и жаловать.
-- Прекратите кривляться, -- строго сказал Щеглов.
Баварец закрыл за собой дверь и не спеша приблизился к нам. Наибольший интерес у него вызвала фигура Щеглова.
-- Если не ошибаюсь, вы -- Щеглов?
-- Да, я старший следователь МУРа капитан Щеглов.
-- Ваши звания мало интересуют меня, господин Щеглов. Некоторый интерес вы у меня вызываете исключительно как личность, ваше же место в структуре доблестных правоохранительных органов и выполняемые вами функции оставьте для ваших биографов и почитателей. Надеюсь, я удостоен чести вести переговоры лично с вами, господин Щеглов?
-- Во-первых, не господин, а...
-- Да-да, я знаю, господ у нас еще в семнадцатом под корень пустили. Теперь либо товарищи -- это если по одну сторону колючей проволоки, либо граждане -- если по разные. Так ведь, гражданин начальник?
-- Довольно! -- рассердился Щеглов. -- Здесь вам не балаган!
-- Вот именно. Здесь мой дом, и вы в него вторглись -- без приглашения, заметьте. В Англии, например, есть хороший обычай, согласно которому дом мой есть крепость моя.
-- Вы не в Англии.
-- К величайшему моему сожалению. Верю, что и к вашему тоже. Впрочем, не будем щепетильными, вспомним старое доброе русское гостеприимство! Прошу к столу, господа!
Он сделал широкий жест рукой, как бы приглашая нас приступить к несуществующей трапезе, и отвесил шутовской поклон. Говорил он тихо, монотонно и на редкость спокойно. Я видел, что его спокойствие выводит Щеглова из себя. Глаза Баварца были пустыми и бесцветными, как стекло. Более серую, невзрачную, обыденную фигуру трудно было представить -- и тем загадочнее, непостижимее казался он нам. Было совершенно очевидно, что он не испытывал ни малейшего страха.
-- Или вы прекратите паясничать, -- решительно заявил Щеглов, -- или на этом наша беседа прекратится.
-- Прошу покорнейше извинить меня, господин Щеглов, за мои дурачества. Виновата скука, господа, скука да тоска зеленая, довели меня, грешного, до ручки. Потому и оружия не ношу, чтобы развеяться как-то, -- ан нет, скука не уходит, подлая, гложет изнутри, толкает на авантюры. Вот, к примеру, с месячишко назад пощипали мы дачку одного видного фрукта, из ваших, из партийных. Шмотки кое-какие, аппаратура, стекло-фаянс-хрусталь... Тут и шибануло меня по башке: а не сыграть ли тебе, Баварец, в благотворительность? Чем я хуже каких-то вшивых кооперативов, которые могут позволить себе шикануть и кинуть пару кусков в голодные рты российского обывателя? Ну и шиканул. Нашел одного бродягу и отвалил ему десять кусков в руки -- на, говорю, жри, нищая твоя душонка, и помни Баварца. Так его аж затрясло, заколотило от страха, а на следующий день понесло в милицию, где он и сдался властям со всеми потрохами и щедрым моим подношением.
Зато если б я его позвал грабануть кого-нибудь или кооператив какой пощупать -- с радостью побежал и за честь приглашение счел бы, а уж в добро награбленное вцепился бы -- не оторвешь. А здесь -- нате -- спасовал, не понял порыва благородной души, струсил, мерзавец. А все потому, что порочен русский мужик до самых корней своих. Потому и скучно мне жить, господа, так скучно, что страх потерял. Вокруг одно быдло, зверье да хамье... -- он махнул рукой.
Эта странная исповедь произвела на меня удручающее впечатление. Ясно было одно: Баварец жаждал высказаться, все равно перед кем, даже перед следователем МУРа, но обязательно высказаться, высказаться с одной лишь целью -- развеять одолевшую его тоску, пощекотать себе нервы, утратившие способность реагировать на все человеческое, сыграть ва-банк с судьбой -- и выиграть. Беда его была в том, что он всегда выигрывал. Но в схватке с Щегловым скуку его как рукой снимет, в этом я был уверен.
Баварец спохватился, хлопнул себя по лбу и направился в дальний конец подвала. Повинуясь чуть заметному кивку старшего лейтенанта, двое его сотрудников последовали за ним. А Баварец тем временем, откинув штору, проник в неожиданно открывшееся крохотное помещение; кроме неказистой тумбочки, узкой койки и распятия над ее изголовьем, там ничего не было. Через секунду Баварец появился вновь. В руках у него красовались две бутылки коньяка.
-- Вот! -- грохнул он их на стол. -- Прошу, господа, испить. Этого добра у нас навалом.
-- Уберите сейчас же! -- грозно потребовал Щеглов. -- И давайте приступим к делу.
-- Воля ваша, -- пожал плечами Баварец, -- мое дело предложить.
Метко прицелившись, он швырнул обе бутылки в стоявший у стены мусорный бак. Бак отозвался звоном разбившегося стекла.
-- Мои условия следующие, -- бесстрастным тоном произнес Баварец, резко поворачиваясь к Щеглову. -- Вы предоставляете мне вертолет с пилотом, а я возвращаю вам заложников целыми и невредимыми. На все раздумья вам отводится четверть часа. -- Он взглянул на часы. -- Сейчас пятнадцать тридцать. Если в пятнадцать сорок пять вертолет не будет подан, вопрос с заложниками решится крайне неблагоприятно для них, да и с вас, уверен, звездочки полетят. И никаких...
Он осекся и уставился на меня. От его холодного, рыбьего взгляда меня пробрала дрожь аж до самых мизинцев ног. Я отлично понял, что означал этот взгляд: он вспомнил, что видел меня в спортзале вместе со всеми пленниками, и теперь ломал голову над тем, как я оказался здесь. Баварец настороженно и на этот раз более тщательно оглядел подвал, и при виде Фомы, Сергея и Лиды недобрый огонек сверкнул в его глазах. Он криво усмехнулся и произнес, глядя прямо в глаза Щеглову:
-- Поздравляю, капитан! Вам удалось-таки слегка развеять мою скуку, но, думаю, ненадолго. Итак, срок поставлен! Пятнадцать сорок пять, и ни минутой позже. Адью, господа!
-- Э, нет, так дело не пойдет, -- остановил его Щеглов. -- Мы вас выслушали, теперь выслушайте и вы нас. В поставленный вами срок вся ваша банда сдает оружие и прекращает сопротивление, иначе...
-- ...иначе, -- резко перебил его Баварец, -- я прикажу уничтожить заложников, -- он взглянул на меня, -- по крайней мере тех из них, кто там остался. И довольно болтать, время работает не на вас.
Он повернулся и беспрепятственно вышел.

15.

Несколько секунд царило молчание.
-- Опасный тип, -- сказал наконец Щеглов. -- Опасный и отчаянный. Как вы думаете, старший лейтенант?
Но старший лейтенант, воспользовавшись портативной рацией, в этот момент докладывал о результатах переговоров командиру подразделения ОМОН. Получив инструкции, он отдал распоряжение своим парням, и те мгновенно пришли в движение.
-- Майор приказал немедленно спасать людей, -- жестко сказал он, повернувшись к Щеглову. -- Через канализационный люк, -- добавил он, взглянув на меня.
-- Иного выхода, нет, -- кивнул Щеглов. -- Баварец наверняка понял, что у спортзала есть второй выход, и постарается перекрыть его.
Крышка люка вдруг загремела, и в образовавшейся бреши показался один из парней, посланных старшим лейтенантом. Он легко выпрыгнул из люка и помог выбраться пожилой женщине -- одной из тех, кто оставался в спортзале. Женщина едва дышала, силы вот-вот готовы были покинуть ее. Следом потянулись и другие заложники. Вскоре все бывшие "отдыхающие" дома отдыха "Лесной" были благополучно переправлены в "преисподнюю". Шествие выбившихся из сил людей замыкала пятерка вооруженных фронтовиков во главе с Иваном Ильичем. Седой доктор обменялся с Щегловым крепким рукопожатием.
-- Браво, старший лейтенант! -- воскликнул Щеглов, -- поворачиваясь к молодому командиру. -- Операция прошла блестяще. Я буду ходатайствовать перед начальством о вашем награждении.
-- Благодарите товарища Чудакова, -- смутился тот, -- это его идея.
-- Ну, с Максимом у меня будет разговор особый, -- подмигнул мне Щеглов. -- Он достоин всех почестей мира.
Теперь пришел черед смутиться мне.
За дверью послышались топот ног и отборная брань, затрещали автоматные очереди. Старший лейтенант взглянул на часы.
-- Пятнадцать сорок пять. Срок ультиматума истек.
-- Они обнаружили, что заложники исчезли, -- сказал я.
-- Да, теперь от них можно ожидать всего, что угодно, -- добавил Щеглов. -- Банда обречена, и они это знают не хуже нас.
Как бы в подтверждение его слов по двери полоснула автоматная очередь. На наше счастье, никто не пострадал.
-- Получайте, мусора вонючие! -- проревел кто-то снаружи. Я готов был поклясться, что это ревел Утюг. Последовала еще одна очередь.
-- Агония, -- резюмировал старший лейтенант, отступая в зону, недоступную для обстрела. -- Сейчас все будет кончено. Майор знает свое дело.
Он оказался прав. Не прошло и десяти минут, как перестрелка внезапно стихла и старшего лейтенанта вызвали на связь.
-- Все, банда обезврежена, -- сказал он, отложив рацию, и впервые за все это время улыбнулся. -- Можно выходить на свет Божий.
Омоновцы захватили здание и со знанием дела прочесывали этажи. Вся банда, включая так называемый обслуживающий персонал дома отдыха, была задержана, обезоружена и взята под надежную охрану. Ни одному бандиту не удалось улизнуть -- впрочем, скрыться все равно бы никто не смог: зона дома отдыха была оцеплена сотрудниками милиции, а в небе кружило несколько вертолетов. Жертвы были минимальны: два бандита убиты и четверо ранены; группа захвата не пострадала совсем. Бандитов согнали в столовую, в их же компанию попали и четверо алтайцев во главе со Старостиным, которые так и не успели скрыться. Держались они особняком и по отношению к остальным захваченным выражали едва скрываемую неприязнь.
Командир подразделения ОМОН, молодой майор лет тридцати, а также капитан Щеглов, старший лейтенант, седой доктор и я собрались в кабинете бывшего директора дома отдыха на экстренное совещание. (Доктор и я были приглашены по настоятельной просьбе Щеглова). На повестке дня стоял всего лишь один вопрос -- исчезновение Артиста. Ни Баварец со своими молодчиками, ни омоновцы так и не смогли обнаружить этого человека-невидимку, хотя прочесали все здание сверху донизу. Ясно было одно: скрыться из здания он не мог. Внезапно я вспомнил о Григории Адамовиче.
-- Семен Кондратьевич, -- шепнул я на ухо Щеглову, -- а ведь Мячиков тоже исчез! Мы о нем совсем забыли.
-- Я-то, положим, помню, -- возразил Щеглов тоже шепотом, -- и совершенно уверен, что с ним ничего не случилось.
-- Хотелось бы надеяться, -- с сомнением покачал я головой.
-- Тише, товарищи, -- строго прервал нас майор. -- Предлагаю следующее: вызвать сюда человека, который именует себя Баварцем, и попытаться узнать у него, кто именно скрывается под прозвищем "Артист". Согласитесь, что искать нужно конкретного человека, а не мифического оборотня под вымышленной кличкой.
-- Согласен, -- ответил старший лейтенант.
-- Согласен, -- в свою очередь ответил Щеглов, -- но в случае неудачи прошу приступить к реализации моего плана, о котором я вам докладывал, товарищ майор.
-- Хорошо, -- кивнул майор, -- можете действовать по своему усмотрению, капитан, поддержку я вам обещаю.
Вместе с Баварцем привели Курта.
-- Товарищ майор, -- с виноватым видом произнес оперативник, конвоировавший обоих бандитов, -- этот тип увязался со своим шефом. Обещал выложить всю подноготную об их грязных делишках.
-- Граждане начальники! -- взмолился Курт. -- Я вам все, все расскажу, только обещайте сохранить жизнь! Я не хочу умирать! Слышите -- не хочу!
Этот крепкий, сильный, уже немолодой бандит внезапно превратился в слюнявого, плаксивого хлюпика, способного заложить душу самому дьяволу и предать родную мать, лишь бы пощадили его самого. Сохранить жизнь любой ценой -- вот кредо подобных мерзавцев. Мне стало противно, и я отвернулся.
Зато Баварец по-прежнему скучал. Он отсутствующе смотрел в окно и, казалось, ничего и никого не замечал. У обоих бандитов руки были скованы наручниками.
-- Мы выслушаем вас, когда сочтем нужным, -- сказал майор, обращаясь к Курту, -- но о сохранении жизни вы обратились не по адресу.
-- Действительно, Курт, -- встрепенулся Баварец, -- вопросы жизни и смерти в нашем правовом государстве решает исключительно суд, самый гуманный и самый справедливый суд в мире. А эти господа... извините -- граждане, решают проблемы более земного порядка. Я прав, гражданин Щеглов?
-- Вы правы в одном, Баварец, -- ответил Щеглов, -- жизни мы не даруем.
-- Послушайте, Баварец, -- произнес майор, нетерпеливо барабаня пальцами по полированной крышке стола. -- Жизнь мы, действительно, гарантировать не можем, но помочь вам сохранить ее -- в наших силах, и единственный путь для этого -- откровенно отвечать на поставленные вопросы.
-- А кто вам сказал, граждане начальнички, что я ценю собственную жизнь дороже своей чести? Не-ет, я в такие игры не играю. Скучно все это, господа.
-- И все же ответьте, -- настаивал майор, -- кто такой Артист?
-- Артист? -- Баварец усмехнулся. -- Вот не думал, что вы на него выйдете. Браво, господин Щеглов, я искренне восхищаюсь вами!
-- Итак, -- не отставал майор, -- его имя?
-- Вот капитан знает, -- Баварец кивнул на Щеглова, -- что единственный путь к моему сердцу -- развеять скуку. А от вашего вопроса, гражданин майор, меня клонит ко сну. Придумайте что-нибудь эдакое, оригинальное -- авось развеселите.
-- Гражданин майор! -- заорал Курт. -- Я, я знаю, кто такой Артист!
Щеглов подался вперед, глаза его заблестели.
-- Ну! Говори же! Кто он?!
-- Я скажу, обязательно скажу, только... только снимите с меня эти браслеты, -- Курт кивнул на наручники. -- Не могу я в них...
-- Снимите наручники! -- после некоторых колебаний приказал майор охранявшему вход сотруднику. -- Теперь говорите!
Курт потер затекшие руки, расправил плечи и... снова превратился в прежнего Курта -- жестокого, злобного, неумолимого.
-- Сейчас, сейчас я вам скажу его имя, -- вкрадчиво произнес он, исподлобья глядя на Щеглова. -- Вам только фамилию, или с инициалами?
Баварец повернулся лицом к своему сообщнику и наклонил голову набок. На губах его играла чуть заметная улыбка.
-- Будь так добр, Курт... -- тихо произнес он и замолчал.
Все происшедшее в следующую секунду было настолько стремительно и молниеносно, что даже стоявший у двери с автоматом в руках омоновец не успел вовремя предотвратить трагедию. Курт нагнулся, едва уловимым движением руки выхватил из-за голенища сапога маленький пистолет и трижды в упор выстрелил в Баварца.
-- Спасибо, Курт, -- чуть слышно прошептал тот и рухнул на пол. -- Конец скуке...
-- Прощай, Баварец! -- крикнул Курт и выстрелил себе в рот, но...
Случилось то, что порой случается в подобных ситуациях, -- осечка. Вторично нажать на спусковой крючок Курт не успел -- метким ударом оперативник выбил оружие из его рук. В следующий момент Курт был повержен на пол и обезврежен; наручники вновь защелкнулись на его запястьях.
-- Собаки! -- яростно шипел он, вращая обезумевшими глазами. -- Псы легавые! Думали, Курт расколется?! Хрен вам, а не Курт! Кончайте эту канитель, стреляйте же, ну!..
Вызванное на помощь подкрепление уволокло вырывающегося Курта, а следом убрали и безжизненное тело Баварца. Иван Ильич, так кстати (в который раз!) оказавшийся здесь, констатировал мгновенную смерть.
-- А мне его почему-то жаль, -- сказал я, глядя вслед покойному. -- Был в нем какой-то глубокий надлом...
Щеглов задумчиво посмотрел на меня, кивнул и пошел к выходу. У самых дверей он остановился.
-- Товарищ майор, -- сказал он, обернувшись, -- не забудьте о нашем договоре.
-- Не забуду, капитан, будьте покойны.

16.

Мы поднялись на третий этаж. Всюду были следы недавней схватки: битые стекла, стреляные гильзы, осыпавшаяся штукатурка. Местами попадались следы крови.
-- Пойдем, Максим, собирать свои вещи, -- устало сказал Щеглов и положил руку мне на плечо, -- нам здесь делать больше нечего, мы свою миссию выполнили.
-- А Мячиков? -- внезапно вспомнил я и остановился.
-- О Мячикове не беспокойся, -- изменившимся тоном ответил Щеглов, и мне показалось, что он что-то не договаривает, -- с Мячиковым все в порядке.
-- Да что в порядке? -- недоумевал я. -- Где он? И что это за план вы придумали с майором?
Щеглов схватил меня за плечо и резко повернул к себе.
-- У меня есть к тебе одна небольшая просьба, Максим, -- сухо произнес он. -- Когда мы войдем в наш номер, не задавай мне ни одного вопроса. Так надо. Понял?
Я кивнул, хотя понять что-либо из сказанного им было, по-моему, невозможно. Но общение и тесный контакт с Щегловым приучили меня к дисциплине -- я промолчал и решил ждать. Одно я знал точно: все, что Щеглов ни делает, кончается удачей. Это была аксиома.
В номере царили бардак и беспорядок. Вещи были разбросаны по всему помещению, многих не хватало, кое-что было умышленно приведено в негодность. Под кроватью валялась неисправная рация. Щеглов покачал головой и присвистнул.
-- Ловко сработали, профессионально, сразу видны сноровка и хватка. Теперь понятно, почему им недосуг было заниматься поисками Артиста -- мародерством увлеклись.
Мы кое-как собрали остатки своих пожитков. Внезапно Щеглов хлопнул себя по карману пиджака и вынул из его недр плоскую картонную коробку.
-- Да, чуть не забыл, Максим, -- сказал он, как-то странно растягивая слова, -- вчера, рыская по четвертому этажу, я случайно наткнулся на тайник.
-- На тайник?! -- вскочил я.
-- Да, на тайник. Среди многочисленных весьма полезных вещей -- таких, как три пистолета "Макаров", нескольких магазинов с патронами, баллончиков со слезоточивым и нервнопаралитическим газом, магнитофонных кассет, около двухсот грамм уже прошедших огранку алмазов, я обнаружил вот эту коробку. Знаешь, что в ней?
-- Догадываюсь, -- затаив дыхание, ответил я.
-- И что же?
-- Наркотик.
-- Верно. Здесь находится небезызвестный тебе омнопон, целая упаковка, еще не начатая. Представляешь, какой удар я нанес нашему любителю ночных инъекций?
-- Еще бы! -- воскликнул я. -- Но почему вы не сказали мне об этом раньше, Семен Кондратьевич?
-- Ты же помнишь вчерашний день: убийство Потапова, допрос свидетелей, анонимная записка -- все на нервах, ни минуты свободного времени. Вот я и забыл про эту коробку, да и сейчас вспомнил случайно.
-- И вы полагаете, что она...
-- Да, я полагаю, что эта коробка с омнопоном принадлежит -- вернее, принадлежала -- Артисту. Как, впрочем, и весь тайник.
Щеглов небрежно бросил коробку на стол, закурил и отошел к окну. А я уставился на таинственное лекарство, жалея, что лишен дара ясновидения.
Мои мысли были прерваны настойчивым стуком в дверь. Я открыл; на пороге стоял сержант из подразделения ОМОН.
-- Товарищ капитан, -- обратился он к Щеглову, -- вас срочно требует к себе командир.
-- Да-да, иду, -- засуетился Щеглов и вышел.
Я остался один. Коробка с наркотиком лежала на столе и притягивала мой взор. Десять ампул. Десять уколов шприца. На что способен наркоман ради получения такой упаковки? На убийство? На уничтожение? На сумасшествие? Если бы сейчас вошел Артист...
В дверь тихо постучали. Я вздрогнул. Кто бы это мог быть? Да полноте, подумал я, что за пустые страхи! Ведь в здании полно милиции!
-- Войдите! -- крикнул я.
В номер стремительно ворвался Мячиков -- бледный, осунувшийся, уставший, но вновь сияющий мягкой, чуть лукавой улыбкой, как и в первые дни нашего с ним знакомства.
-- А вот и я!
-- Григорий Адамович! -- воскликнул я. -- Куда же вы запропастились? Мы вас ищем, ищем, а вы...
-- Ищете? -- насторожился Мячиков. -- А зачем меня искать? Я не иголка, чтобы...
Глаза его забегали по номеру. Бесспорно, он был чем-то сильно взволнован.
-- Вы устали, -- сказал я, приписывая его состояние нервному переутомлению, -- вам нужно отдохнуть.
-- Да-да, конечно...
-- Могу сообщить вам радостную весть: банда Баварца обезврежена, а сам Баварец убит своим же сообщником.
-- Вот как? -- встрепенулся Мячиков и уставился на стол. -- Значит, теперь опасность позади?
-- Позади, -- улыбнулся я.
-- А Артист? Артиста тоже поймали?
Я развел руками.
-- Увы!
-- Как! Артист все еще на свободе? -- в ужасе завопил Мячиков и бессильно облокотился на стол.
-- Успокойтесь, Григорий Адамович! Стоит ли опасаться одного человека, когда удалось обезвредить целую преступную группу?
-- Стоит! -- закатил глаза Мячиков. -- Еще как стоит! Он стоит сотни, нет -- тысячи Баварцев! Это же... это же...
Он вдруг пошатнулся, схватился рукой за сердце и стал беззвучно, по-рыбьи, хватать воздух ртом. Я не на шутку испугался.
-- Что с вами?! -- заорал я, кидаясь к нему, но он отстранил меня рукой и чуть слышно прошептал:
-- Сердце... скорее... нитроглицерин... в моем номере...
Я бросился к выходу, но у самых дверей меня остановил спокойный голос Григория Адамовича:
-- Все. Отпустило. Спасибо вам, Максим Леонидович. Никуда не нужно ходить.
Я обернулся. Мячикову, действительно, стало легче. Он перестал шататься, дыхание его выровнялось, голос окреп. Он даже попытался улыбнуться.
-- Все в порядке, -- добавил он. -- Это со мной бывает. Вы же знаете, Максим Леонидович, здоровье у меня ни к черту. Столько всего пережить... А где, кстати, Семен Кондратьевич?
-- Его вызвал майор.
-- Майор? Какой майор?
-- Командир опергруппы.
-- Ах да! Теперь понял...
Он опять изменился, его била крупная дрожь, говорил он отрывисто, чуть заикаясь, руки его бесцельно блуждали по пиджаку, не находя себе места. У меня снова появились опасения за его здоровье.
-- Мне нужен Щеглов, -- сказал Мячиков.
-- Он скоро вернется.
-- Нет, я не могу ждать, -- резко ответил он. -- Мне он нужен по очень важному делу, и немедленно. Пойду поищу его. Где, вы говорите, обосновался майор?
Но я уже не слышал последнего вопроса. Взор мой прикован был к его пиджаку, вернее, к пуговицам. Одной, самой верхней, не было, а на ее месте торчал клок оборванных ниток. Я вынул из кармана найденную в пустом номере пуговицу и протянул ее Мячикову.
-- Ваша пуговица, Григорий Адамович. Вы потеряли ее.
Он машинально сунул ее в карман.
-- Благодарю.
Словно какая-то невидимая тень легла между нами. Я боялся смотреть ему в глаза.
-- Я пойду, -- бесцветным тоном произнес Мячиков.
Я случайно взглянул на стол. В глазах у меня потемнело. Упаковка омнопона исчезла.
-- Григорий Адамович, -- с трудом выдавил я, -- одну минуту...
Он уже взялся за дверную ручку.
Дверь широко распахнулась, и в номер быстро вошел Щеглов в сопровождении трех омоновцев. Не успел я и глазом моргнуть, как на запястьях Мячикова сомкнулись железные браслеты наручников.
-- Не надо никуда ходить, -- сухо произнес Щеглов. -- Вы арестованы.
Мячиков застонал и в бессилии опустился на стоявший рядом стул.
-- Одну ампулу, Семен Кондратьевич, -- взмолился он.
-- Нет, -- резко ответил Щеглов, вынимая из кармана мячиковского пиджака злополучную коробку и перекладывая ее к себе. -- Вы проиграли, Артист. Это была ваша последняя роль.
Мир для меня в одно мгновение перевернулся вверх дном.

 

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ 1.

-- Ты спрашиваешь, когда я узнал, что этот твой Мячиков -- преступник? -- спросил Щеглов, глядя мне прямо в глаза. -- Да в первый же день моего знакомства с ним!..
Мы сидели в московской квартире капитана Щеглова, за круглым столом, и отчаянно дули на горячий кофе. На кухне, гремя посудой, хлопотала Вера Павловна, супруга Семена Кондратьевича. Подходил к концу десятый день после моего возвращения в Москву. Следствие по делу преступной группы Баварца и Артиста-Мячикова завершилось -- по крайней мере та его часть, что была в компетенции угрозыска; в дальнейшем к делу подключались органы госбезопасности. Все эти десять дней я был в полном неведении относительно судьбы главных действующих лиц недавней трагедии, а по ночам меня мучили кошмары. Но сегодня Щеглов наконец дал о себе знать, пригласив вечерком заглянуть к нему на чашку кофе. И я помчался на другой конец города, горя желанием поскорее узнать подробности этого жуткого дела. Щеглов встретил меня счастливой улыбкой и нездоровым блеском в глазах: видно, снова глотал кофеин для поднятия работоспособности. Когда ему "спускали сверху" интересное, захватывающее дело, он работал круглосуточно, неделями не выходя из своего кабинета, -- и, ясное дело, организм требовал допинга, дабы справиться со сверхчеловеческими нагрузками. На все увещевания супруги не насиловать столь садистским образом свой организм он клялся и божился, что, мол, это в последний раз, больше ни-ни -- но все повторялось сначала, лишь на горизонте замаячит что-нибудь этакое, сногсшибательное -- "дело века". Щеглов был неисправим, как, впрочем, и многие ему подобные самоубийцы.
Итак, Щеглов улыбался. На его зеленом, с ввалившимися щеками, покрытом густой двухнедельной растительностью лице с пожелтевшими от никотина зубами улыбка смотрелась как на покойнике. И все же он был счастлив -- счастлив тем, что первый виток этого крупного, как потом оказалось, дела был успешно размотан. А это значит, что и я имел право на улыбку -- и я улыбнулся в ответ.
У Щеглова я гостил не в первый раз, так что с Верой Павловной, его супругой, добродушной, покладистой женщиной, уже имел честь познакомиться. Она никогда не мешала нашим беседам, постоянно возясь на кухне и что-то тихонько напевая. Я твердо убежден, что Щеглову с нею крупно повезло, ибо с его характером нужно было бы жениться как минимум на ангеле -- вот ангел ему и достался. Чета Щегловых имела единственную дочь-десятиклассницу, Ирину, которая при моем появлении в квартире гениального сыщика обычно смущалась и исчезала в своей комнате.
Итак, мы сидели за столом и пили горячий кофе с домашними пирогами, приготовленными доброй хозяйкой.
-- Дело в том, -- продолжал Щеглов, отхлебывая из чашки, -- что Мартынов, если ты помнишь, был убит длинным острым предметом, предположительно ножом, но главный интерес в этом преступлении представляет не орудие убийства, а способ нанесения удара. Мартынов был среднего роста, судя же по направлению удара -- а удар был нанесен снизу вверх, -- человек, нанесший его, намного ниже убитого. Когда же я впервые увидел Мячикова, то у меня сразу возникли подозрения на его счет, и виной тому, безусловно, был его рост. Позже, понаблюдав за отдыхающими, я сумел установить, что никого ниже Мячикова среди них нет, -- и подозрения мои укрепились.
Щеглов потер подбородок, допил свой кофе и продолжил:
-- Прежде чем вернуться к недавним событиям в "Лесном", я хотел бы сказать несколько слов об их предыстории. Два года назад в одном из южноуральских провинциальных городов, в тамошнем городском театре, ставили какую-то пьесу, кажется, по Чехову. Сама пьеса успеха не имела, но зато отличился один актер, доселе никому не известный и игравший лишь второстепенные роли. Звали его Григорий Адамович Меркулов.
-- Меркулов? -- переспросил я.
-- Да-да, именно Меркулов, а никакой не Мячиков. Видно, актер он, действительно, был незаурядный. Буквально за несколько месяцев покорил весь город, ему прочили блестящее будущее, головокружительную карьеру, Большой театр или МХАТ. Некогда безвестный актер купался теперь в лучах славы -- правда, в районном масштабе. Но в один прекрасный день все рушится. Совершенно случайно становится известно, что Меркулов пристрастен к употреблению наркотиков. Его тут же увольняют. Проходит месяц. Денег, ясное дело, нет, а за зелье надо платить. Впрочем, и раньше, будучи актером, миллионов он не зарабатывал, но тогда и пагубное пристрастие не было столь сильным, по крайней мере зарплаты кое-как хватало. Теперь же, оказавшись без работы, Меркулов окончательно "садится на иглу", вязнет в этой трясине и, как следствие, начинает воровать, заниматься вымогательством, шантажом, спекуляцией. Дело доходит до случаев открытого грабежа, причем у него хватает ума действовать в одиночку. И вот первое убийство. Потом второе, третье... Надо отдать должное его изворотливости и актерскому таланту, который на новом поприще раскрывается со всей полнотой, -- он ни разу не попадается, все ему сходит с рук. Обычно, идя на "дело", Меркулов принимает незначительную дозу "допинга" -- чтобы взбодрить себя. Вскоре прием наркотика начинает ассоциироваться с совершаемыми им преступлениями, более того, само преступление вызывает теперь у него тот же эффект, что и порция зелья, -- одно заменяется другим, и наоборот. Телесный недуг переходит в болезнь души, психики, сознания, в Меркулове сосуществуют и проявляют себя два противоположных начала: бесспорный актерский талант -- и садизм, ум -- и полное бессилие перед "иглой", бесстрашие и умение быстро принимать решения -- и полная душевная деградация. Преступление для него -- не только и не столько способ добычи средств к существованию, оно -- сам принцип существования; оно дает возможность выплеснуться избытку темных, давящих изнутри, подсознательных сил, доставляет истинное удовольствие и становится некой живительной средой, без которой жизнь невозможна. И если сначала он убивает из-за денег, то потом -- ради удовлетворения своей страсти садиста-извращенца. Меркулов досконально осваивает отечественное и зарубежное огнестрельное оружие, его умению владеть им мог бы позавидовать сам Джеймс Бонд. Словом, некогда безвестный провинциальный актер становится своего рода гением преступления.
В конце концов судьба сводит его с группой Старостина, которая занимается тайной разработкой месторождения алмазов где-то в горах Алтая. Каким образом Меркулову удается расположить к себе суровых алтайцев, остается загадкой, но в результате их контакта возникает авантюрный план, идея которого, разумеется, принадлежит Меркулову. Он обещает найти щедрых покупателей, берет у Старостина партию камней и катит в Москву. Там Меркулову сопутствует небывалая удача. Благодаря своей пронырливости, умению влезать в душу и бесспорному таланту актерского перевоплощения ему удается установить необходимые связи, которые в конце концов приводят его к Клиенту.
Кто конкретно стоит за Клиентом, мы пока не знаем -- органы госбезопасности сейчас занимаются этим вопросом, -- но круг этих людей уже очерчен. Это воротилы теневой экономики, люди, занимающие очень высокие посты как в экономической структуре нашего общества, так и в политике, бывшие подпольные, а теперь легализовавшие свою деятельность миллионеры, верхушка бюрократического аппарата, имеющая неограниченную власть, связи и деньги. За советские рубли -- а ни на что большее ни Меркулов, ни Старостин не претендуют -- они готовы скупать алмазы. Имея связи с зарубежными партнерами на различных уровнях, они собираются либо сбывать там драгоценные камни за твердую валюту, либо поместить их в надежные международные банки. И тот, и другой вариант преследует единственную цель -- обезопасить себя на случай политического или экономического банкротства в собственной стране и обеспечить себе безбедное существование за кордоном.
Словом, стороны приходят к соглашению на взаимовыгодных условиях. Попутно через Клиента Меркулов выходит на первоклассного ювелира, который берется за огранку алмазов, -- разумеется, за соответствующую мзду. Довольный сделкой, Меркулов отбывает на Алтай. Приехав на место, он первым делом направляется к своим поставщикам наркотиков, но, к ужасу своему, узнает, что тех "замели" буквально за два дня до его приезда. Тогда он встречается со Старостиным, выторговывает себе двадцать процентов от будущих доходов, забирает очередную партию товара и в тот же день едет обратно в Москву. В Москве Меркулов снова выходит на Клиента и, передавая камни, просит о небольшой услуге, о маленьком таком пустяке. Речь идет о наркотиках, без которых он уже не может существовать. Клиент передает просьбу "наверх" и получает добро от "хозяев". Меркулову перепадает несколько упаковок омнопона. В дальнейшем встречи рекомендовано проводить в небезызвестном тебе доме отдыха "Лесной", где под покровительством незримых и могущественных "хозяев" нашел себе пристанище Баварец со своими людьми.
Здесь мы имеем в полном объеме классическую схему так называемой организованной преступности. Это, во-первых, ответственные лица всех рангов, занимающие высокие посты в различных отраслях управления, или, так сказать, сильные мира сего, во-вторых, поставленные вне закона преступные группы, занимающиеся в основном самой грязной работой, и в-третьих, некое связующее звено, легальное, но безликое, безымянное, выполняющее координирующие функции и осуществляющее связь "хозяев" с уголовным миром. Вот в эту жесткую структуру и вклинивается Меркулов. Весь персонал "Лесного", вплоть до уборщиц, куплен невидимыми "хозяевами", а кто не куплен, тот просто запуган. Имея обширные связи, "хозяева" обеспечивают деятельность дома отдыха -- как бандитского притона, так и места "отдыха" простых советских тружеников; при этом контроль со стороны партийных, административных и профсоюзных органов полностью отсутствует. Налажено усиленное продовольственное снабжение "Лесного" -- правда, в столовую, в общий котел, попадают лишь крохи с барского стола, основное же поглощается бандой Баварца и окружением Самсона. Баварец же и его люди, щедро подкармливаемые "хозяевами", не сидят сложа руки, а частенько занимаются самодеятельностью, что, кстати, "хозяевами" не возбраняется. В основном это налеты на магазины, богатые дачи, "выколачивание дани" из кооперативов, откровенные грабежи и даже убийства. Оружием они обеспечены с избытком -- тоже стараниями "хозяев". Но участвует Баварец и в более серьезных операциях, сценарии которых спускаются "сверху"...
Кстати, о Баварце. "Баварец" -- это прозвище, взятое им не случайно. Как выяснилось, его предки родом из небольшого баварского городка близ Мюнхена. В самый канун второй мировой войны родители Баварца перебрались в тогдашнюю Восточную Пруссию, в Кенигсберг, а ныне -- Калининград. Война пронеслась через них с Запада, потом, спустя четыре года, еще раз -- с Востока, не оставив на семье следов. Отец в политику не лез, и к нацистам, и к коммунистам относился одинаково спокойно, занимался своей коммерцией, уживаясь с любой властью. После войны в Германию ехать отказался, так как на новом месте обзавелся обширными связями по торговой линии и даже процветал. Но в конце сороковых по стране прокатилась очередная волна сталинских репрессий, и безобидная немецкая чета была осуждена по печально известной пятьдесят восьмой статье и попала в лагерь. К счастью для обоих, их не разлучили, и они пробыли в Сибири, кочуя с места на место, из лагеря в лагерь вплоть до пятьдесят третьего года. Тогда-то и родился будущий Баварец, родился прямо в лагере, в совершенно нечеловеческих условиях. Его назвали Иосифом, в честь вождя -- так принято было в обрусевших немецких семьях. В том же году родители замерзли в дальней командировке где-то в верховьях Колымы, оставив Иосифа одного. Сталин пережил их буквально на месяц. Но мир, как говорится, не без добрых людей. Мальчик попадает в семью вольнонаемных рабочих, которые живут недалеко от лагеря. Много лет спустя он случайно узнает правду о судьбе своих родителей и втайне бежит из дому. С этого момента он начинает бродяжничать чуть ли не по всей стране. В конце концов судьба приводит его в Москву, где он оказывается втянутым в ряд мелких преступлений. Проходят годы. И вот Баварец -- а именно это прозвище он взял себе в память о предках -- уже во главе целой банды. Здесь же, в Москве, он встречается с Куртом, профессиональным убийцей со стажем. Курт тоже немец, и это, по-видимому, сближает обоих. Он становится правой рукой Баварца, его верной тенью. Не следует думать, однако, что обоих немцев объединяет ненависть ко всему русскому -- нет, надо отдать должное и тому и другому, в их преступных действиях ни намека нет на национализм, фашизм или антисоветизм. Баварец, как и его отец, далек от политики, он мнит себя обойденным жизнью и потому мстит ей, жизни, за несправедливость, обман и жестокость.
У него вырабатывается странное, на первый взгляд совершенно противоестественное отношение к миру. Он никогда не совершает насилия сам, лично, он даже не носит оружия, но за этим имиджем кроется жестокая и озлобленная душа: он не задумываясь отдает приказ, обрекающий человека на смерть. Нет, он не садист в общепринятом смысле этого слова, но, убив раз, он уже не может остановиться. Он ищет острых ощущений -- и не находит их ни в вине, ни в наркотиках, ни в женщинах, ни в чужой смерти. Надеюсь, собственная смерть помогла ему найти выход из тупика, которым стала для него сама жизнь...
Но довольно о Баварце, перейдем к нашему делу. Итак, Артист -- эту кличку Меркулов получил в "Лесном" с чьей-то легкой руки -- становится постоянным поставщиком алмазов. Кстати, "хозяева" тщательно блюдут свою безопасность -- наверное, поэтому Клиент появляется в "Лесном" инкогнито, имея дело лишь исключительно с Артистом. Таким образом, никто из обитателей дома отдыха в лицо его не знает, хотя всем известно о его существовании. Обычно Клиент появляется в период заезда отдыхающих, теряясь в общей толпе. Именно эта деталь и позволит Артисту осуществить свой коварный замысел, о котором я скажу чуть позже. Проходит год. Артист мотается из Москвы на Алтай и обратно, в одну сторону везя камни, в другую -- деньги и наркотики. И так день за днем, круг за кругом, постоянно в дороге, в поездах, в разъездах. Все, казалось бы, идет прекрасно, все довольны, сыты и при собственных интересах, но в один прекрасный день Артист решает изменить условия договора с алтайцами. Теперь он требует для себя ни много ни мало восемьдесят процентов от общей суммы прибыли! Разумеется, Старостин не соглашается на столь наглое требование. Тогда Артист заявляет, что больше не намерен пахать на дармоедов, и берется за дело один. Захватив с собой крупную партию камней, он уезжает в Москву. Старостин отлично понимает, что Артист блефует: сбыв последние камни, он останется ни с чем -- ведь монополия на добычу алмазов находится исключительно в руках алтайцев. Но видит он также и другое. Артист не просто курьер, он -- единственный человек, имеющий связь с "хозяевами" через Клиента, которого, кстати, никто, кроме него, в лицо не знает. Без связей же, без покупателей, без рынка сбыта, соображает Старостин, их деятельность теряет всякий смысл. И тогда добытчики алмазов решаются на отчаянный шаг -- самим ехать в Москву и искать встречи с Клиентом. Все пятеро едут вслед за Артистом в столицу, не без труда находят заброшенный в лесу дом отдыха, являются к Самсону и все ему выкладывают. Тот не в состоянии принять самостоятельное решение и отсылает непрошеных гостей к Баварцу, который обещает им свою помощь в тяжбе с Артистом. Кстати, Артиста в "Лесном" все еще нет, он живет у ювелира, пока тот обрабатывает привезенные им камни. Однако он каким-то образом узнает, что Старостин и компания уже в "Лесном". Алтайцы же совместно с Баварцем разрабатывают план дальнейших действий. Тут всплывает одна немаловажная деталь. Оказывается, один из членов группы Баварца, некто Филимон, может опознать Клиента, так как однажды случайно видел его с Артистом при очередном расчете за привезенный товар. Таким образом, появляется возможность контакта Старостина с Клиентом без посредничества Артиста. Нужно только дождаться Филимона, который в этот самый момент находится в отъезде, но со дня на день должен объявиться в банде. Попутно решается судьба Артиста: при появлении его в доме отдыха люди Баварца тихо и без лишнего шума его уберут.
Между тем начинается очередной заезд отдыхающих, кроме того, накануне заезда, словно снег на голову, в "Лесной" сваливается практикантка Катя. Самсон недолго думая направляет ее к Харитонову, шеф-повару столовой.
Артист отлично понимает, что его ждет в "Лесном", но не в состоянии отказаться от намеченной встречи с Клиентом -- единственным поставщиком омнопона. Он где-то раздобывает путевку и едет в дом отдыха на законных основаниях в качестве отдыхающего. Выбирать ему не приходится, Клиент ему нужен как воздух. Одновременно с Артистом в "Лесном" появляешься ты, Максим, более того, ты делишь с ним номер и даже чуть было не становишься свидетелем убийства одного из алтайцев -- Мартынова. Но об убийстве чуть позже.
Идут дни. Совершается безуспешная попытка устранить Артиста, но тот слишком хитер и опытен, чтобы угодить в расставленные сети. А Филимона между тем все нет. Баварец грешит на скверную погоду, считая ее, и небезосновательно, виновницей его отсутствия. Он оказывается прав: именно из-за снегопада, приведшего дороги в негодность, такси, в котором Филимон спешит к шефу, терпит катастрофу в трех километрах от дома отдыха. Филимон погибает мгновенно -- и тем самым спасает жизнь Артисту, который остается единственным человеком, знающим Клиента в лицо. Тут в дело вмешиваюсь я. Я обнаруживаю его тайник и похищаю единственную коробку омнопона. Зная, что эти ампулы способны толкнуть Артиста на самый необдуманный и отчаянный шаг, я искусственно провоцирую этот шаг, пытаюсь заставить чем-нибудь выдать себя -- однако Артист оказывается слишком крепким орешком. Ампулы у него кончаются, он ищет контакта с Самсоном и Баварцем, пытается вступить с ними в переговоры, но к соглашению они не приходят. Артист мечется, оставляя за собой кровавые следы, -- и в то же время продолжает обдумывать каждый свой ход до мелочей. Надо отдать ему должное, работает он профессионально. А потом появляется ничего не подозревающий Клиент, которого мы с тобой умудряемся спугнуть. И тогда единственным желанием Артиста остается унести ноги из этой мышеловки. Но потепление, вызвавшее обильное таяние снега, не дает ему возможности сделать этого. И он ждет -- ждет, сам не зная чего, ждет удобного момента, чтобы убраться из "Лесного", где каждый его шаг может быть последним. А потом наступает развязка. Баварец, уверенный, что Клиент скрывается где-то в здании, решается на крайние меры и выходит из "преисподней". Он отлично понимает, что "хозяева" не одобрят подобного шага, но Баварец -- человек непредсказуемый, он ищет возможности рассеять тоску и апатию и потому умышленно идет на конфликт с "хозяевами". Ему наплевать и на Клиента, и на Артиста, и на алтайцев с их камнями, и даже на самих "хозяев" -- ему интересен лишь он сам. Поиски Клиента для него -- это некая игра, не более.
Щеглов прервал свой рассказ и перевел дух.
-- Еще по чашечке? -- предложил он.
-- Спасибо, не откажусь, -- ответил я.
-- Вера! -- крикнул он, и через мгновение на пороге возникла его верная супруга. -- Вера, будь так добра, сваргань нам еще кофейку. Пожалуйста.
Вера Павловна молча вышла, и спустя пять минут на столе вновь появился дымящийся ароматный напиток.
-- Итак, -- продолжал Щеглов, -- перейдем теперь к твоему участию в этом непростом деле. -- Он достал из кармана записную книжку, полистал ее, открыл на нужной странице и произнес: -- Начнем с самого первого дня...

2.

-- Вспомни, сколько времени вы с Сергеем и Лидой ждали автобус, который должен был отвезти вас в "Лесной"?
Я напряг свою память.
-- Что-то около двух часов.
-- Верно. И за это время на станции не остановилось ни одной электрички. Это и понятно -- станция маленькая, тихая, и поезда проскакивают ее, будто не замечая. Ведь не было поездов, так?
-- Так.
-- Тогда объясни, откуда мог взяться Мячиков, если, как ты утверждаешь, он влетел в автобус чуть ли не на ходу? Ведь последняя электричка прошла два часа назад.
Мое лицо, наверное, выражало крайнюю степень недоумения, ибо Щеглов улыбнулся и ответил за меня:
-- Все очень просто: он прибыл либо на той же электричке, что и вы, либо на предыдущей и где-то отсиживался в укромном месте, ожидая автобус. Спросишь, почему он не подошел к вам, а предпочел одиночество? Исключительно из страха быть убитым. Этот человек настолько умен, что предвидел возможность покушения уже там, на станции, и решил остаться незамеченным. Ведь на остановке, под ярким фонарем, он представлял бы собой отличную мишень. Далее, уже по приезде в дом отдыха, вспомни реакцию директора на появление Артиста, то бишь Мячикова. Просто Самсон узнал его -- и, ясное дело, растерялся. Потом, очутившись с ним в одном номере, ты разоткровенничался и поведал своему новому "другу" всю подноготную и о себе, и обо мне, и о деле профессора Красницкого, чем, безусловно, не на шутку напугал Мячикова. Не хватало ему, помимо всего прочего, иметь под боком еще и сыщика-любителя! Именно из осторожности он и решил тебя усыпить, подмешав в кофе снотворное. Помнишь, ты говорил, что в тот вечер заснул как убитый? -- Я смущенно кивнул. -- В первую же ночь Мячиков решает проникнуть на четвертый этаж, где у него облюбован тайник -- ведь в "Лесном" он уже не первый раз и отлично знаком с архитектурными особенностями здания. Иметь же тебя в качестве свидетеля он явно не желает, вот и сыпет тебе сонного порошка в стакан. И ты благополучно засыпаешь. Где-то часа в два ночи он покидает номер, переносит часть пожитков на четвертый этаж, в свой тайник, потом направляется обратно, но... но на лестничной площадке внезапно сталкивается с одним из бывших своих компаньонов, алтайцем Мартыновым. Что там делал Мартынов в столь поздний час, неизвестно, но факт остается фактом: между ними происходит ссора, заканчивающаяся смертью алтайца. Мячиков же как ни в чем не бывало направляется в туалет, делает себе инъекцию омнопона и собирается возвращаться в номер, но сквозь приоткрытую дверь видит, как ты поднимаешься с постели и прислушиваешься.
-- Позвольте, Семен Кондратьевич! -- горячо возразил я. -- Ведь когда я проснулся, Мячиков был в номере! Он спал, именно его храп и разбудил меня.
Щеглов сощурился, загадочно улыбнулся и подмигнул.
-- Не правда ли, железное алиби? И главное, как все просто! Включаешь магнитофон с записью собственного храпа и -- нате! -- алиби в кармане!
-- Магнитофон?! -- Я вскочил. -- Что вы хотите этим сказать?
-- Только то, что Мячикова в ту ночь с двух до трех в номере не было. Ты слышал храп, записанный на магнитофон.
-- Да зачем, зачем он это сделал? -- недоумевал я.
-- Чтобы разбудить тебя.
-- Разбудить? В тот самый момент, когда его не было в номере? Ничего не понимаю!
-- Именно! Именно в тот момент, когда его не было в номере. Если бы ты не проснулся, ты не смог бы засвидетельствовать, что в три часа ночи Мячиков спал и из номера никуда не отлучался. Ему нужно было безупречное алиби -- и он получил его. Ведь ты-то думал, что он в номере!
-- Значит, он знал заранее, что алиби ему может понадобиться?
-- Знать он не мог, но допускал такую возможность. Вообще Артист крайне предусмотрителен и хитер. Правда, одного он не учел: железное алиби всегда вызывает подозрение. Человек, готовый тут же представить с дюжину свидетелей своей невиновности, наверняка в чем-нибудь виновен. Это уже из области психологии, Максим, а настоящий сыщик должен быть неплохим психологом. На таких, казалось бы, мелочах попадались талантливейшие преступники международного масштаба.
-- Что же было дальше? -- с нетерпением спросил я.
-- Обнаружив, что уловка его удалась и ты проснулся, -- продолжал Щеглов, -- Мячиков тихонько скребется в дверь вашего с ним номера. Ты и на этот раз действуешь по его сценарию -- встаешь и идешь к выходу. Тогда он проделывает ту же операцию с дверью вашего соседа и незаметно скрывается в туалете. И тут в коридоре появляешься ты, Максим. До тебя доносится чей-то стон, и ты идешь в сторону холла. Но, поравнявшись с дверью соседа, вдруг слышишь щелчок замка. Это значит, что сосед любопытен не менее тебя: услышав шорох за дверью, он выглядывает в коридор, видит крадущегося человека, в котором узнает тебя, и спешит захлопнуть дверь. Итак, замысел Мячикова полностью осуществляется: алиби создано, и ты в случае необходимости его подтвердишь, более того, в предполагаемый момент совершения преступления -- а время убийства можно установить лишь приблизительно, и Мячиков отлично понимает это -- тебя видят в десятке метров от умирающего алтайца. Иначе говоря, помимо алиби для себя Мячиков создает компромат на тебя. Пока ты крадешься по коридору, он проникает в номер и спокойно занимает место муляжа в своей постели, не забыв при этом выключить магнитофон. Следом появляешься ты, видишь его спящим и как ни в чем не бывало ложишься сам. Как видишь, все очень просто.
Мне же простым все это не казалось. Я был окончательно сбит с толку.
-- Утром убийство обнаруживается, -- продолжал тем временем Щеглов, листая записную книжку, -- но Мячиков великолепно держит себя в руках, он совершенно спокоен. Чего нельзя сказать о директоре, то бишь Самсоне, который при виде Мячикова буквально цепенеет. Он-то отлично понимает, чьих рук ночное убийство. Потом появляется следователь Васильев, беспомощно барахтается в этом деле и уезжает ни с чем.
-- Как ни с чем? -- возразил я. -- А Хомяков? Ведь они увозят Хомякова!
-- Ты понимаешь, Максим, -- Щеглов положил мне руку на плечо и пристально посмотрел в глаза, -- не было никакого Хомякова.
-- Не было?! -- снова вскочил я. -- Да ведь я сам...
-- Что ты сам? Видел его или, быть может, общался с ним?
-- Н-нет...
-- Так с чего же ты взял, что Хомяков действительно существует? Опять-таки со слов Мячикова? -- Щеглов усмехнулся.
-- Э, нет, Семен Кондратьевич, -- внезапно сообразил я и победно взглянул на него, -- впервые о Хомякове я услышал от следователя Васильева, а не от Мячикова.
-- Ха-ха-ха! -- рассмеялся Щеглов. -- Ай да Мячиков! Ай да Артист! Ты прав, Максим, впервые о Хомякове ты услышал от следователя, но в действительности никакого Хомякова нет и никогда не было, а есть некто Бондарь.
-- Бондарь?
-- Да, Бондарь. А Хомякова следователь выдумывает единственно с целью поиграть с тобой в кошки-мышки -- ведь в убийстве он подозревает именно тебя. Ты же, поверив Васильеву, рассказываешь о Хомякове Мячикову. И что же предпринимает Мячиков? Поначалу у него тоже не возникает сомнений в реальности Хомякова, но на следующее утро он выясняет, что Хомяков -- это миф, созданный следователем, и поэтому им можно безболезненно пожертвовать, предварительно объявив убийцей.
-- Но зачем ему это нужно?
-- Сейчас объясню. Сначала он убеждает тебя в причастности Хомякова к убийству, а затем, воспользовавшись отъездом следственной группы, "по секрету" сообщает, что заодно они увезли и Хомякова. И ты всему веришь. Словом, Мячиков поворачивает дело таким образом, что убийца якобы найден, обезврежен и увезен, а инцидент можно считать исчерпанным. Теперь отвечаю на твой вопрос: зачем ему это нужно? Исключительно затем, чтобы притупить твою бдительность, унять, так сказать, детективный зуд, которым ты одержим, -- и все из страха перед тобой, перед твоими способностями, которыми ты имел неосторожность похвалиться накануне. С той же целью он заключает с тобой договор о совместном расследовании убийства -- из страха, что ты поведешь расследование в одиночку. Он полностью берет инициативу в свои руки и, не давая тебе опомниться, находит "убийцу".
-- Ну хорошо, -- согласился я, -- пусть Хомяков -- это миф, но ведь остается Бондарь! Кто он и какое отношение имеет к убийству Мартынова?
-- Да никакого. Он-то как раз и видел тебя ночью в коридоре.
-- Что же произошло потом? Куда девался Бондарь и почему в его номер на следующий же день вселяется какой-то мерзкий тип?
-- Про мерзкого типа тебе тоже Мячиков сказал?
-- Да, он... -- Я вдруг хлопнул себя по лбу. -- Семен Кондратьевич, какой же я осел! Ведь никто в тот номер не вселялся, а Бондарь как жил в нем с самого дня заезда, так там и оставался. Тот мерзкий тип и есть Бондарь. Теперь понятно, почему он так недобро косился на меня, -- он видел во мне преступника!
-- Отлично, Максим, -- улыбнулся Щеглов, -- ты делаешь успехи. Кстати, забегая немного вперед, сообщу тебе одну небезынтересную деталь. Мое появление в "Лесном" привело Мячикова в сильное смятение. И знаешь почему? Во-первых, потому, что, памятуя о твоих хвалебных речах в мою честь, он видит во мне серьезного противника, а во-вторых, его сказка о Хомякове вот-вот готова лопнуть. Он отлично понимает, что я могу сообщить тебе всю правду о Хомякове, и торопится переговорить со мной наедине. А тут как раз представляется удобный случай: ты приводишь его ко мне, а сам на некоторое время покидаешь номер. Вот тут-то он мне все и выкладывает. "Признается", что с самого начала подозревал тебя в убийстве и потому придумал историю с Хомяковым исключительно с целью дезориентировать тебя и усыпить твою бдительность, что теперь, когда выяснилась полная твоя невиновность, он искренне сожалеет и раскаивается в содеянном, боится испортить с тобой отношения и просит меня скрыть от тебя правду о Хомякове. Он слезно умоляет не становиться поперек вашей с ним дружбы...
-- Хороша дружба! -- вырвалось у меня непроизвольно. -- И что же вы, Семен Кондратьевич?
Щеглов пожал плечами.
-- Я? Да ничего. Пообещал выполнить его просьбу.
-- Семен Кондратьевич! -- воскликнул я недоуменно. -- Да как же так!..
-- Одну минуту, -- остановил меня Щеглов движением руки. -- Сначала выслушай меня. Я скрыл от тебя истину вовсе не из желания угодить Мячикову, а единственно из соображений осторожности. Узнай правду, ты своим поведением мог бы насторожить Мячикова, спугнуть его, заставить затаиться. -- Я хотел было возразить, но он не дал мне и рта раскрыть. -- Не спеши с выводами, Максим, и не держи на меня обиду. Любое твое неосторожное слово или случайный взгляд могли бы свести на "нет" все мои планы. Пойми, я не мог рисковать, ставки в этой игре были слишком велики.
Я махнул рукой. Он, как всегда, был прав.
-- Что ж с вами поделаешь, Семен Кондратьевич, вам видней. Рисковать мы, действительно, не имели права.
-- Вот и хорошо, что ты все понял, -- с облегчением вздохнул Щеглов. -- Теперь переходим к твоему переселению в соседний номер. Ведь инициатором переезда был все тот же Мячиков, не так ли?
-- Да. У меня в то утро сильно разболелась голова, вот он и предложил...
-- Вот именно, -- перебил меня Щеглов, -- предложил. А теперь послушай, что за всем этим крылось. Воспользовавшись случаем, он решает избавиться от тебя и в результате получает номер в единоличное пользование. Зачем ему номер? Чтобы без помех осуществлять ежедневные инъекции. Кстати, к концу третьего дня у него остается всего лишь одна ампула омнопона, которую он и вкалывает себе, но не в туалете, как он это делал раньше, а уже в номере. Потому-то ты и не нашел ее там, как первые две. Поскольку омнопон у него на исходе, он колется раз в сутки, ночью, с трудом дотягивая до следующего вечера. Головная боль, на которую он жалуется вечером третьего дня, -- не блеф, а нормальная реакция наркомана на длительное воздержание от инъекций. Правда, у него есть еще одна упаковка, но это -- НЗ, припрятанный на самый "черный день", на тот случай, если Клиент вдруг не объявится и не привезет очередную партию наркотика. А то, что Клиент может не приехать, в создавшейся ситуации вполне реально: из-за погоды подъездные пути к дому отдыха отрезаны, и попасть в "Лесной" можно только чудом. Этим чудом и явился вертолет, доставивший Клиента по воздуху.
Но вернемся к последней упаковке омнопона. Утром четвертого дня, обнаружив мячиковский тайник, я похищаю из него злополучную коробку. Видимо, в тот же день Мячиков узнает о пропаже. Это известие повергает его в растерянность и толкает к активным действиям. И он начинает действовать одновременно в двух направлениях. Первое направление: Мячиков встречается с Самсоном. Он умело использует ситуацию и идет к директору якобы по моей просьбе, при этом преследуя свои сугубо личные цели. Он знает, что твоя вторая встреча с доктором Сотниковым, происходящая в те же минуты, может раскрыть все его карты, но решает извлечь выгоду из нее в своей беседе с Самсоном. Визит Артиста застает Самсона врасплох. Он испуган, растерян и покладист, на угрозу Мячикова расправиться с ним тотчас же, сию минуту, обещает сделать все, что в его силах. У Мячикова два требования: первое -- ультиматум на прежних условиях, то есть восемьдесят процентов с оборота за продажу алмазов, и второе -- омнопон или его заменитель. Первое требование Самсон обещает тот час же передать всем заинтересованным лицам, и в первую очередь Старостину и Баварцу, по поводу же второго беспомощно разводит руками и советует обратиться к Лекарю. Мячиков соглашается, при этом как бы между прочим замечает, что в этот самый момент Лекарь "продает" всю их шарагу с потрохами и Самсоном в придачу муровским ищейкам, чем доводит трусливого директора до предынфарктного состояния. Мячиков обещает предотвратить катастрофу, если тот пошевелится и не будет тянуть резину. Самсон бьет себя в грудь и божится все сделать в лучшем виде. Напоследок Мячиков заявляет, что намерен переселиться в другое крыло, так как не желает жить в двух шагах от сыскников, и требует ключи от свободного номера, которые Самсон безропотно и с величайшей готовностью ему дает. Покинув кабинет директора, Мячиков направляется к Сотникову и врывается к нему как раз в тот самый момент, когда Лекарь уже готов назвать тебе истинное имя Артиста. Мячиков чуть ли не силой уволакивает тебя и тащит в столовую.
Теперь о втором направлении, в котором действует Артист-Мячиков. Зная о способности своего организма реагировать на сильные психические воздействия почти с той же силой, что и на вводимый наркотик, он решает возместить нехватку химического препарата сильной эмоциональной встряской. С этой целью во время завтрака он является в столовую -- впервые за эти дни -- и громко, так, чтобы слышали находящиеся там алтайцы, заявляет о своем намерении отобедать сегодня в этих стенах. Он отлично понимает, что алтайцы передадут эту весть Баварцу, а тот в свою очередь, возможно, попытается отравить Артиста. Баварец еще не потерял надежду дождаться Филимона и потому жизнь Артиста для него гроша ломаного не стоит. Словом, Мячиков провоцирует собственное убийство. Разумеется, он не может знать наверняка, что Баварец попытается его именно отравить, но в том-то и состоит талант Мячикова-преступника, что он великолепно прогнозирует любую ситуацию и в девяти случаях из десяти оказывается прав.
Мы знаем, что, к сожалению, его прогноз оправдался: была совершена попытка отравления, жертвой которой пал ни в чем не повинный человек. Уверен, в тот момент, когда Потапов корчился в предсмертных судорогах у ног Мячикова, тот в душе ликовал и с трудом сдерживал свою радость. Он упивался сознанием, что в убийстве Потапова есть доля и его участия... Итак, его цель достигнута: чужая смерть и удачно разрушенные козни врага на какое-то время заменяют ему пару ампул омнопона. Теперь два слова о технической стороне убийства. То, что Мячиков поменялся с Потаповым обедом, у меня не вызывало сомнения, но как он это сделал чуть ли не на глазах последнего, я никак не мог понять -- пока эту загадку мне не помогла разрешить практикантка Катя.
-- Практикантка Катя? -- удивился я. -- Та самая...
-- Да-да, Максим, та самая чудесная девушка, которую ты имел удовольствие вырвать из лап Баварца. Помнишь ее визит к нам в номер? Я тебе еще сказал, что теперь точно знаю, как был убит Потапов и что это именно убийство, а не несчастный случай. Так вот, девушка сообщила мне одну деталь, которая стоила всех предыдущих свидетельских показаний, вместе взятых. Деталь, казалось бы, ничего не значущую, но это лишь на первый взгляд. Ты, возможно, обратил внимание, что столы в столовой дома отдыха легко вращаются? -- Я кивнул. -- Прекрасно. Но рисунка на столах наверняка не разглядел.
-- А разве был еще и рисунок?
-- Был, Максим, в том-то все и дело. К стыду своему должен признаться, что я его тоже не заметил. А вот девушка Катя, с присущим ее возрасту энтузиазму и естественной тягой к гармонии, не только заметила рисунок, но и развернула каждый стол соответственно рисунку. В тот день, убирая зал столовой после обеда, она заметила, что стол, за которым обедали Мячиков и Потапов, повернут на сто восемьдесят градусов.
-- Значит, Мячиков развернул его! -- воскликнул я.
-- Вот именно. Предполагая, что его пища отравлена, Мячиков разворачивает стол ровно на пол-оборота в тот самый момент, когда Потапов отправляется за столовыми приборами. Поскольку же ассортимент столовой разнообразием, прямо скажем, не отличается, то Потапов подмены не замечает и спокойно принимается за трапезу. Представляешь, какую выдержку надо иметь, чтобы сидеть с человеком за одним столом и знать, что тот с минуты на минуту умрет!
-- Мерзавец! -- вырвалось у меня.
-- И это еще слишком мягко сказано, -- кивнул Щеглов. -- Ладно, нравственный аспект этой проблемы оставим пока в стороне. -- Он снова полистал записную книжку. -- Сразу же после отравления Потапова Мячиков выдвигает свою версию случившегося, с которой, кстати, соглашаюсь и я. Он прекрасно проанализировал ситуацию и доказал, что имело место именно убийство, а не самоубийство или несчастный случай. Параллельно он обеспечивает себе алиби, которое строит на следующей аксиоме: человек, положивший яд в пищу, и есть убийца.
-- А разве это не так? -- спросил я.
-- Так, да не совсем, -- улыбнулся Щеглов. -- Если принять эту аксиому за истину в последней инстанции, то алиби Мячикова, действительно, безупречно, но в том-то все и дело, что в данном случае аксиома не действует. Человек, положивший яд в пищу, без сомнения, убийца, но не единственный. Мячиков, знавший или хотя бы догадывавшийся о готовящемся отравлении и не предотвративший его, а наоборот, лично определивший жертву и подставивший ее вместо себя, является соучастником преступления. Более того, это преступление им же самим и спровоцировано.
-- Ясно, -- сказал я. -- Знать бы об этом раньше, Потапов был бы жив.
Щеглов нахмурился.
-- И не только Потапов, -- произнес он глухо, -- но и многие другие. К твоему сведению, на счету Артиста в общей сложности более десятка убийств, не считая других преступлений.
-- Какой ужас! -- воскликнул я и инстинктивно поежился. -- Подумать только, и я считал его своим другом!
Щеглов развел руками.
-- Он слишком умен для заурядного убийцы, и твое легковерие не должно смущать тебя. Не твоя вина, что ты доверился этому человеку, ведь доверчивость -- сестра честности. Мошенник не верит никому лишь потому, что сам в любую минуту готов обмануть, обокрасть или отнять. Так что твоя позиция в этом деле делает тебе честь, Максим. В конце концов, уезжая по путевке, ты же не мог знать, что дом отдыха наводнен бандитами и убийцами, ведь так? -- Я кивнул. -- В таком случае перейдем к следующему вопросу -- к вопросу о так называемом "жучке". Надеюсь, ты знаешь, что такое "жучок"?
-- Разумеется. "Жучок" -- это миниатюрное подслушивающее устройство, которое имеет достаточно широкое применение в разведке, контрразведке, промышленном шпионаже и так далее.
-- Вот именно. Весь парадокс состоит в том, что один такой "жучок" был задействован и в нашем, чисто уголовном, деле. Пожалуй, это первый случай использования "жучка" подобным контингентом преступников в моей практике. Впрочем, имея дело с мафией, следует ожидать любых сюрпризов. Дело в том, что в нашем с тобой номере стоял один такой "жучок".
-- Как?! -- не поверил я своим ушам. -- Неужели нас кто-то подслушивал?
-- Ты попал в самую точку, Максим, нас именно подслушивали. Надеюсь, тебе не нужно объяснять, чьих рук это дело.
-- Мячиков, -- догадался я и боязливо оглянулся: мне и теперь казалось, что этот человек незримо присутствует и здесь, в этой уютной комнате капитана Щеглова, и в любом другом месте, куда бы не занесла меня судьба. Артист вызывал у меня панический, сверхъестественный ужас.
-- Верно, -- продолжал Щеглов, -- Мячиков поставил "жучок" на следующий день после моего прибытия. Улучив удобный момент, он проникает в наш номер -- а для такого специалиста проникнуть сквозь запертую дверь все равно что вообще ее не заметить -- и крепит "жучок" за батареей. Признаюсь честно, у меня и в мыслях не было ничего подобного, "жучок" я обнаружил совершенно случайно. Когда брился, уронил крышку от бритвы за батарею, полез ее доставать, сунул руку -- и наткнулся на сюрприз.
-- И что же вы с ним сделали?
-- Оставил на том же месте, -- ответил Щеглов. -- Я тогда еще не знал, чья это штуковина, но чья бы она ни была, я решил сыграть с владельцем "жучка" в одну игру. Игра простая: он слушает, я -- говорю.
-- Понял! -- воскликнул я. -- Вы говорите только то, что считаете нужным, он же все принимает за чистую монету.
-- Правильно, Максим, я снабжал его той информацией, которая была мне выгодна.
-- Почему же вы не открылись мне, Семен Кондратьевич? -- спросил я, с горечью сознавая, что и на этот раз не удостоился доверия капитана Щеглова.
-- По той же причине, что и в случае с просьбой Мячикова не открывать тебе тайны Хомякова. Пойми, Максим, Мячиков -- артист, и артист отнюдь не плохой, и тягаться с ним в актерском мастерстве я бы тебе не посоветовал. Затей ты с ним игру, он бы тебя в два счета раскусил.
-- Выходит, владелец "жучка" -- все-таки Мячиков?
-- Он самый. Правда, в тот день, когда убили Потапова, наверняка я этого не знал. Догадка пришла не сразу, но уже к вечеру я точно знал, кто владелец "жучка". Мячиков несколько раз выдал себя, упомянув в разговоре со мной о фактах, которые были известны только тебе и мне. А ухватившись за ниточку, я уже специально подбрасывал ему дезинформацию, подстраивал ловушки. Потому-то я и не был откровенен с тобой, Максим, ты уж прости меня, старика. Не мог я говорить всей правды, зная, что каждое мое слово фиксируется, но, учитывая профессионализм противника, я избегал и прямой лжи. Кстати, о ловушках. Помнишь историю с рацией? Так вот, эта история не что иное, как инсценировка.
-- Инсценировка? -- удивленно спросил я.
-- Именно. Впервые о рации и о времени выхода в эфир я упомянул в присутствии Мячикова, надеясь, что он клюнет на эту приманку. И он клюнул. Это произошло как раз после убийства Потапова. Вспомни, мы только что вернулись из столовой -- ты, я и Мячиков. Накануне обеда ты имел очень содержательную беседу с доктором Сотниковым -- открылась масса неожиданных фактов. Мячиков же, понимая, что все эти события наверняка заставят меня связаться с руководством и просить высылки опергруппы, чего я, собственно, и не скрывал, улучает удобный момент, проникает в наш номер -- это происходит между двумя и тремя часами пополудни, когда мы с тобой усмиряем людские страсти, вызванные смертью Потапова, -- находит рацию и приводит ее в негодность. Я возвращаюсь в номер, как будто ни о чем не подозревая, пытаюсь выйти в эфир, замечаю некоторые неполадки в рации, но не придаю им значения. Мячиков все это великолепно слышит и наверняка торжествует. Торжествую и я, так как затея моя удалась. Чуть позже, когда бдительность Мячикова несколько притупляется, я на пару минут выскакиваю из номера в безлюдный холл и связываюсь с угрозыском по другой, исправной, рации, которую всегда ношу с собой.
-- Вторая рация? -- восхищенно произнес я. -- Ловко!
-- Вечером я снова пытаюсь выйти в эфир с помощью первой рации -- и снова Мячиков слышит меня. На этот раз я "догадываюсь", что рация выведена из строя и что дело наверняка не обошлось без Артиста. Тогда-то я и зая