---------------------------------------------------------------------
     Книга: А.Фадеев. Собрание сочинений в трех томах. Том 1
     Издательство "Художественная литература", Москва, 1981
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 13 сентября 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------


     Этой  осенью  исключили мы  из  партии  Николая  Камкова,  работника по
лесному делу.
     Отец его,  лесничий Иван Степанович Камков,  был  в  свое время человек
богатый,  имел большую заимку и дом по соседству с нашим селом Утесным,  где
теперь колхоз "Красный партизан".  Заимку забрали мы  у  них  только в  1922
году,  когда закрепилась в нашем крае Советская власть.  А самого старика не
тронули за то, что в годы войны прятал у себя партизан и славился в крае как
ученый лесовод.
     Исключили мы  Николая Камкова за  пьяный дебош  в  колхозе.  Приехал он
осенью на побывку к  отцу -  отец и сейчас лесничествует в наших местах -  и
как раз попал к празднику распределения доходов. И тут это с ним случилось.
     Когда стали разбирать эту его историю,  вызвали и нас, выходцев из села
Утесного, членов партии, разбросанных по краю. Николку в юности нашей все мы
хорошо знали и верили ему, а после гражданской войны потеряли его из виду. А
тут мы увидели,  что и раньше нельзя было верить ему,  и даже удивились, как
по  тем временам могли мы ошибаться в  людях и  как такой человек до сих пор
продержался в партии.
     В  прошлое время образование нам было недоступно,  и очень пленяло нас,
мужицких детей,  что  сын  известного всему  краю  ученого  барина,  Николка
Камков, водится и дружит с нами.
     Как только приедет он на побывку из школы,  сейчас ружье за плечи - и к
нам.  И уж целые недели и месяцы с нами.  Вместе и на поле,  и по рыбу, и на
охоту,  и на вечерку, и из одной миски едим, и одежду он носит такую же, как
мы.
     По праздникам ходили мы иной раз стенка на стенку,  -  один край у  нас
был бедняковский,  а другой богатенький,  -  и всегда, помню, Николка Камков
был с нашим,  с бедняковским.  Он и в юности был большой,  грузный;  брови у
него были густые,  голос как из трубы.  Валит,  бывало, всех подряд, пока не
соткнется с Мельниковым сыном Алексашкой Чикиным.  Тот был ловкий, быстрый и
глазом и на руку,  и чистый зверь.  Уж если изловчится ударить,  бил в самые
страшные места и без пощады. Бились они едва не по часу, потом Камков первый
протягивал руку.
     - Хватит. Уважаю, - говорил он.
     - То-то,  барин! - смеялся Алексашка. - Да уж если по чести, я и сам не
против.
     Был еще у нас такой мужичок, Гурьев Антон, бродячий человек, еще по тем
царским временам не признававший ни бога,  ни попов.  Не было у него никакой
скотинки,  даже птицы, - изба, чуть прикрытая соломкой, без всяких пристроек
и загорожи, стояла одна на самом краю.
     Работы он никакой не признавал.  "В том одном,  -  говорил он,  -  я  с
господом богом нашим Иисусом Христом согласен",  - и целыми месяцами не было
его в селе. Работала одна, без кровинки в лице, работала и на чикинских и на
камковских землях, жена его, а детишки его - была их тьма - побирались.
     Вернется,  бывало,  Гурьев Антон с бродяжничества своего, ходит по селу
чуть не в  чем мать родила,  голова без шеи,  прямо на плечах лежит,  тулово
короткое, ноги длинные, лицо в рыжих клоках, важное - и все болтает.
     - Придет скоро великое поравнение людей. Готовьтесь!
     - Какое такое поравнение, Антоша?
     - Имущество хозяев земли делить будем поровну.
     - Да нешто на всех хватит?  Людей на земле, поди, не мене, чем звезд на
небе.
     - На одежду,  на питание хватит, а там будем все жить по-бедняковски, -
важно говорил он.
     С  этим  Антошкой  Гурьевым  больше  всего  и  дружил  Николай  Камков,
частенько у него и ночевал под стрешками на чердаке.  Напьются, бывало, оба,
сидят,  свесив ноги с избы. Антошка невесть что несет, а Камков обнимает его
и поет, весь в слезах:

                ...Россия, нищая Россия,
                Мне избы бедные твои,
                Твои мне песни ветровые,
                Как слезы первые любви.

     А  и  в  самом деле,  убогое было село наше!  От железной дороги двести
верст,  кругом тайжища,  болота.  Месяцами сидели без керосина,  без соли. В
праздник под вечер идешь с охоты,  подойдешь к парому, а за рекой стон стоит
над селом,  -  так много пьяных.  Детишки лет по пяти - и то любили играть в
пьяниц.
     И много было у нас нещадной бедноты в селе Утесном:  Блинковы, Комлевы,
Анчишкины,  - да разве перечислишь нас всех, людей великого труда, горькой и
злой жизни.  Но была и  у нас своя тайная гордость за то,  что своими руками
проложили мы дорогу сюда,  раздвинули эти страшные леса, подняли горькую эту
землю, несчетно побили лютого зверя и сохранили совесть и пламя в сердце.
     И  когда вернулись с германского фронта первые наши солдаты-большевики,
поняли мы, что заслуживаем лучшей доли на земле.
     В гражданскую войну большая часть села нашего пошла в партизаны.  Пошли
мы все -  Блинковы,  Комлевы,  Анчишкины,  - несть нам числа. Пошел и Гурьев
Антон. Пошел с нами и Николай Камков. Уже вот сейчас, когда разбиралось дело
Камкова, вспомнили мы, старые бойцы, что были у них, у Гурьева да у Камкова,
и тогда свои заскоки.
     Займем, бывало, усадьбу, мельницу, станцию, Гурьев кричит:
     - Попалить все к чертовой матери!
     Скажут ему:
     - Зачем палить?  Это все мы сами сделали,  это все наше.  Разъясни ему,
Николай, раз ты образованный человек при трудовом крестьянстве.
     А Камков задумается, говорит:
     - А может,  он и прав?  Зачем нам все это?  Я,  -  говорит,  -  на себе
испытал, что такое богатство и сколь от него вреда на земле.
     Гражданская война  многих  из  нас  поставила  на  настоящий путь.  Как
вспомнишь славных боевых товарищей-друзей,  где они,  - а уж это все большие
работники,  знатные люди, люди с образованием. Колхоз мужики ставили уже без
нас и бились не хуже,  чем мы в гражданской войне. Когда сковырнули Чикиных,
долго еще мешали жить их последки.  А  сколько горя хватили,  пока научились
честно работать в колхозе на всех и на себя!  Ведь столько отравы оставалось
еще в душе у каждого от старого времени.
     И   кто  же   оказался  среди  ненавистников  колхоза  нашего  "Красный
партизан"?  Да  Гурьев Антон!  Может быть,  он  к  тому времени в  хозяйстве
оперился и было ему что терять?  Нет, все такая же стояла его изба, и работы
он  по-прежнему никакой не признавал,  и  сам он остался,  как был.  Старшие
сыновья и  дочери от него отложились и ушли в колхоз,  а жена его,  мытарша,
померла,  и  взял  он  из  неизвестных мест  раскулаченную вдову с  четырьмя
детьми.  Борода его,  торчащая клоками,  как у  пса,  поседела,  и  в глазах
родилась злость. Целыми днями ходил он из избы в избу и говорил прибаутками:
     - Здорово,  работнички на Советскую власть!  Наработались всласть,  а в
брюхо нечего класть?
     В  первые,  трудные годы  были  люди,  что  слушали его,  а  потом дела
переменились.  С  тех самых статей,  что в  старое время всегда были для нас
несчастьем, открылось в колхозе новое богатство - липовый мед с непроходимых
лесов наших и рис,  тяжелый и белый,  как сахар,  с наших болот. И тут народ
повеселел.  Как раз совпало так,  что кончился постройкой тракт,  что связал
наше село Утесное с железной дорогой и с морем.  И стала черная, мокрая наша
земля творить чудеса.
     Пропал как-то Антон Гурьев на месяц,  вернулся,  и все так и ахнули,  у
нас уже школу-десятилетку построили,  а он, бродячий человек, привез с собой
попа.
     - Раз я в бога уверовал,  - говорит, - имею я право церковь распечатать
(церковь уже  лет восемь стояла заколоченная).  А  божьего человека привез я
вам  для  совести,  чтобы совесть имели.  Вот  услышите из  уст его,  какому
братству учил нас господь наш Иисус Христос!
     Но поп на другой день сбежал.  Надул его Гурьев:  сказал,  что зовет по
приглашению верующих,  а верующие ответили,  что бог -  он и так все видит и
слышит.
     В тридцать четвертом году вышел наш колхоз на третье место в области. И
вдруг засияли на весь край имена наших людей.  И  не то было знаменито,  что
вновь прославились старые бойцы,  а знаменито было то,  что новые люди вышли
из самой неведомой глуби,  из самых безвестных фамилий, ничем не славившихся
на селе ни в старое время, ни в годы гражданской войны, ни после.
     Дед Максим Дмитриевич Горченко,  о  котором и  в старое-то время не все
знали,  жив ли он или уже помер, дед, весь век просидевший в своем хозяйстве
возле десяти гнилых колодок,  вдруг несметно снял  меда с  колхозного улья и
был  назначен  инспектором  над  всей  пасекой.  Агафья  Семеновна  Блохина,
бригадирша,  - эту фамилию даже я в старое время не слышал, - дала со своего
участка на болоте столько центнеров доброго риса,  что по науке это никак не
выходило.  А  надо знать,  что  перед тем  ушла она от  мужа,  прогульщика и
пьяницы,  с грудным ребенком.  И столько было молока в могучей груди ее, что
за год этот выкормила она не только своего, а и ребенка больной соседки.
     И много их таких, больших и малых, поднялось у нас на селе в тот год. А
там  уж  пошли расти просто люди-красавцы.  Главная красота их  в  том,  что
красуются они друг перед другом трудом своим,  и  думают за всех,  и уважают
друг друга за труд и ум. И ничего на свете уж не боятся эти люди.
     Да и по внешности жизнь стала краше.  Стали носить наши девушки башмаки
на  высоких каблуках.  Стали завозить к  нам  в  село костюмы с  галстуками,
велосипеды,  патефоны, радиоаппараты, книги, игрушки для ребят - все то, что
не есть главное в жизни, а украшает ее.
     Тогда Гурьев Антон запел уже по-другому.
     - Ага,  разбогатели,  -  говорит, - колхознички? Забыли про равенство и
братство? Люди, - говорит, - должны быть все равны, а вы что делаете? Вы вон
в пиджаки позалезли, а я в драных портах хожу!
     Скажут ему:
     - Кто ж  тебе виноват?  Иди работай с  нами,  и воздается тебе по труду
твоему.
     А  он  аж  зубами ляскает от  злости.  Стали смотреть на  него,  как на
блажного.
     И  вот осенью тридцать пятого года,  в год самого лучшего урожая у нас,
появился в селе Николай Камков. Давненько его не видели, работал он все годы
где-то не в  нашем крае.  Знали все,  что человек он партийный,  работает по
лесному делу,  и  обиделись на  то,  что  не  остановился он  ни  у  кого из
колхозников и  даже у  отца не  стал жить,  а  влез,  по  старой памяти,  на
чердачок к Антону Гурьеву.
     Что их связывало -  неизвестно,  но все дни до праздника ходили они под
сильными парами. Камков весь опух, и вид у него был какой-то потерянный.
     Председатель колхоза  нашего,  Петр  Федорович Блинков,  рослый  мужик,
хорошей кости и красивый с лица,  умный и прямо бешеный в работе - в колхозе
его зовут "царь Петр", - встретил их как-то на улице.
     - Что ты, - говорит, - Николай Иванович? Али что потерял?
     Тот посмотрел на него из-подо лба, говорит:
     - Молодость свою ищу, не видал ли?
     - Каждый,  брат,  молод  настолько,  насколько  он  себя  чувствует,  -
засмеялся царь Петр.  - Я вроде и постарше тебя, а все молодею, а тебя вон в
какую дряхлость кинуло!
     - Да, я вижу, здорово вы все зажирели тут.
     Ответ такой задел нашего царя Петра:
     - Как это прикажешь понять?
     - А так... Тоже, поди, патефончик завел?
     - А что ж?  У покойной мамаши твоей даже фортепьяно водилось, да только
нас, мужиков, туда не пускали.
     - Слыхал? - спросил Камков у Гурьева.
     Тот так и зашелся.
     - Они, - говорит, - на этих штучках всю душу свою проиграли!
     - Нет,  -  говорит царь Петр,  председатель колхоза нашего, - душа наша
беспроигрышная,  ей цены нет.  А вот у вас вместо души -  винный пар, вам бы
проспаться.
     На колхозный обед пришел Камков без Гурьева, совсем уже пьяный.
     Сначала,  как полагается,  премировали народ и  были речи,  и очень все
волновались.  А  потом уж народ подъел,  подпил,  и  пошли пляски,  и  стало
весело.  Видно,  и  Камков хватил какой-то  лишний стаканчик,  тут из него и
прорвалось.  Встал он  над  столом,  грузный,  глаза дикие,  волосы,  как на
медведе, и начал кричать:
     - Танцуете?! А Гурьева Антошку в курной избе держите? Бедняцкую совесть
свою в курной избе держите!
     Сначала было не поняли его,  видят - кричит пьяный человек. А потом дед
Максим Дмитриев Горченко, что сидел с ним по соседству, обиделся.
     - Стыдно, - говорит, - тебе, Николай Иванович, кто же его в курной избе
держит?  Он сам сидит!  А  душа у него давным-давно кулацкая,  коли не хуже.
Какая же бедняцкая душа может быть в дармоеде?
     - Ага, дорвались до хлебца! Сыты стали? - ревел Камков.
     Царь Петр по горячности своей не выдержал да как закричит на него:
     - Ты с чьего голоса поешь? Такие песенки только троцкисты-бандиты поют!
Не  у  них ли  научился?!  Ты  небось хотел бы,  чтобы мы всю жизнь голодные
сидели? Да чтобы всю жизнь на душе у нас мрак был, а ты тем бы любовался?
     Камков к нему драться.
     Стали унимать Камкова, а к нему подступиться нельзя.
     - Выходи,  - кричит, - на одну руку! Зови сюда Алексашку Чикина, стенка
на  стенку пойдем!  Зови его сюда,  он по людям соскучился!  Он теперь самый
неимущий!
     Когда он эту фамилию назвал, сразу все притихли: еще как раскулачивали,
Алексашка Чикин убил секретаря комсомольской ячейки и  бежал,  и до сей поры
не было о нем ни слуху ни духу.
     Пока   крутили  Камкова,   Сергей  Максимович  Горченко,   председатель
сельского совета нашего,  смекнул послать людей к  Гурьеву в  избу,  и там у
него на  чердаке обнаружили мертвецки пьяного Алексашку Чикина.  Был он весь
грязный,  в коросте,  в ужасной бороде:  никакого человеческого облика в нем
уже не было.
     Когда  исключали  Николая  Камкова,   все   время  мы   говорили:   вот
интересовался человек не нами,  людьми, а бедностью нашей, в слезах и стихах
воспевал ее.  А  как стали мы правомочными и полноправными на земле,  рухнул
весь его интерес, и он нас возненавидел, и сам опустился до зверя.



Популярность: 14, Last-modified: Mon, 23 Sep 2002 11:37:16 GMT