---------------------------------------------------------------
     Robert Louis Stevenson "My First Book -- "Treasure Island."
     © Copyright Мария Кан, перевод с английского
     Роберт Луис Стивенсон. Собрание сочинений в пяти томах. Том 2. с. 5-12
     Изд: М., Правда, 1981
     Spellcheck: Илья Симановский, 20.07.2014, ilya_simanovsky[]mail.ru
---------------------------------------------------------------

     В сущности, это  была вовсе не первая моя книга, ведь я  пишу не только
романы.  Однако  я  прекрасно  понимаю,  что  мой  казначей, его  величество
читатель,  на  все  прочее,  написанное мною,  взирает равнодушно,  чтоб  не
сказать неприязненно. Он  признает  меня  не  иначе  как  в моем единственно
привычном  и незыблемом качестве, и когда  меня  просят рассказать о  первой
моей книге, совершенно очевидно, что подразумевается мой первый роман.
     Рано или  поздно мне  суждено было  написать  роман.  Почему?  Праздный
вопрос. Люди появляются на свет  с различными  странностями, --  с  юных лет
моей страстью  было  придумывать и связывать воедино несуществующие события,
едва я  обучился  писать,  как стал  верным другом  тех, кто делает  бумагу.
Бессчетные кипы ушли, должно быть, на  "Ратиллета", "Пентландское восстание"
[1],  "Королевскую  амнистию"  (иначе  "Парк  Уайтхед"),  "Эдварда Даррена",
"Контрданс" и "Западную вендетту"; утешительно вспоминать, что все  они ныне
обратились в пепел и преданы матери-земле.

     Я назвал  только  немногие  из бессчетных  своих  опытов,  а именно те,
которые достигли  солидного объема, прежде чем были отринуты; но даже  и они
заняли  долгие  годы.  "Ратиллет"  был  начат,  когда мне  было  пятнадцать,
"Вендетта" --  в  двадцать девять, и  неудачи тянулись  непрерывной чередою,
пока  мне не исполнился тридцать один год.  К  этому времени  я  успел стать
автором небольших  книжечек, коротеньких эссе, рассказов меня похлопывали по
плечу и платили, но слишком мало, чтоб на то прожить. Я составил себе имя. Я
попал  в  разряд преуспевающих. Я  проводил  дни  свои  в  трудах, тщетность
которых порою заставляла меня  краснеть,  ибо  я,  взрослый мужчина, отдавал
этому делу  все  силы и все-таки не  мог заработать  на жизнь; и по-прежнему
сияла  предо  мною  неосуществленная  мечта.  Раз  десять,  а  то  и  больше
принимался  я  за дело, притом  весьма  горячо,  и  все-таки еще не  написал
романа. Все -- все они, мои красавчики, какое-то время подвигались вперед, а
потом вдруг останавливались,  неминуемо,  как часы у школьника. Я походил на
многоопытного игрока  в  крикет, который, однако  же, ни разу  не выиграл ни
одной партии. Рассказ  -- я хочу сказать,  плохой рассказ  -- может написать
всякий, у кого есть усердие, бумага и  досуг,  но  далеко  не  всякому  дано
написать  роман,  хотя  бы и плохой. Размеры -- вот что  убивает. Признанный
романист может позволить себе начать книгу, затем отложить ее,  потратить не
один день впустую, написать  и тотчас  с легкой  душой вымарать  написанное.
Иное  дело  новичок.  У  человеческой  природы  есть  свои  законы;  чувство
самосохранения  не  позволит человеку (если только его  не  обнадеживает, не
воодушевляет ранее одержанная победа) терпеть муки  бесплодных  писательских
усилий  дольше двух-трех недель. Что-то должно питать его надежду. Даже чтоб
взяться за перо, нужно счастливое наитие, удачная полоса, одна из тех минут,
когда глава сами собой идут на ум и складываются в предложение. А раз начав,
с таким душевным трепетом  глядишь вперед, пока  не кончена книга! Удержится
ли счастливое наитие, удачная  полоса; сумеешь  ли  сохранить  единый стиль,
останутся ли твои куклы живыми, естественными, выразительными?.. Помнится, я
в те дни смотрел на всякий роман в трех  томах с неким благоговением, как на
подвиг,  пусть даже не литературный, но, во всяком случае, подвиг физической
и нравственной выносливости и отваги, достойной Аякса.

     В  тот  знаменательный год  я  приехал погостить  к  своим  родителям в
Киннерд, над Питлохри. Я бродил  по рыжим торфяникам, по берегам золотистого
ручья.  Первозданный, чистый  воздух  родимых  гор  вселял  в  нас  если  не
вдохновение, то воодушевление, и  мы с женой задумали написать вдвоем  книгу
рассказов о домовых и леших, для которой ею написана была "Тень на постели",
а мною -- "Окаянная Дженет" и  первоначальный вариант "Веселых  Молодцов". Я
люблю воздух родины, но без  взаимности; и завершилось это  блаженное  время
простудой,  шпанскою  мушкой  и  переселением  в  бремерский  Каслтон  через
Стретэрди и  Гленши. Там дули ветры  и соответственно  лили дожди. Воздух на
моей родине злее неблагодарности  людской,  и  я  был принужден значительную
часть времени проводить в  четырех  стенах "дома покойной мисс Макгрегор" --
так зловеще именовалось  мое  жилище. А теперь  полюбуйтесь,  что  вытворяет
провидение!  В дом покойной мисс  Макгрегор  приехал  на  каникулы школьник,
который  жаждал найти себе какое-нибудь занятие, чтоб  было над чем поломать
голову,  О  сочинительстве  он   не  помышлял;  он  отдал   мимолетное  свое
предпочтение  искусству  Рафаэля  и  с  помощью  пера,   чернил   и  коробки
акварельных красок,  купленной за  один шиллинг,  он живо  обратил  одну  из
комнат   в  картинную   галерею.  Моею  непосредственной  обязанностью  было
принимать  в галерее посетителей; порою, однако, я  позволял себе снизойти с
моих высот,  встать (образно  говоря)  рядом  с  художником  у  мольберта  и
провести  полдня  в  благородном соперничестве с  ним,  малюя картинки.  Так
однажды  я  начертил карту острова; она  была старательно и  (на мой взгляд)
красиво раскрашена; изгибы ее необычайно увлекли мое воображение; здесь были
бухточки, которые меня пленяли, как  сонеты. И  с бездумностью обреченного я
нарек свое творенье  "Островом Сокровищ". Я слышал, бывают люди, для которых
карты ничего не значат,  но не могу себе этого представить! Имена, очертания
лесов, направление дорог  и рек, доисторические следы человека, и ныне четко
различимые  в  горах и  долах, мельницы и  развалины, водоемы  и  переправы,
какой-нибудь  "Стоячий валун" или "Кольцо  друид" посреди вересковой пустоши
-- вот неисчерпаемый кладезь для всякого,  у  кого есть глаза и хоть на грош
воображения.  Кто  не  помнит,  как  ребенком  зарывался   лицом   в  траву,
вглядывался  в  дебри  этого  крохотного  леса и видел,  как они наполняются
волшебными полчищами!

     То же примерно произошло со мной, когда я  уронил  задумчивый взгляд на
карту своего "Острова Сокровищ" и средь придуманных лесов зашевелились герои
моей будущей книги.  Загорелые лица их  и сверкающее  оружие высовывались из
самых  неожиданных  мест;  они  сновали  туда  и  сюда,  сражались  и искали
сокровище на  нескольких  квадратных  дюймах  плотной  бумаги.  Я  не  успел
опомниться,  как передо мною очутился  чистый лист,  и я  составлял перечень
глав.  Сколько  раз уже  было так, и  на том  дело кончалось!  Правда, здесь
кое-что  сулило  удачу.  Это будет  книга  для  мальчишек:  стало  быть,  не
потребуется ни психологии, ни  изощрений в стиле; а тут  и мальчик  был  под
боком, чтоб  послужить мне  пробным камнем.  Женщин  не  будет. С бригом  (а
"Испаньоле" по-настоящему полагалось быть бригом) мне было не управиться, но
я  полагал, что сумею  избежать публичного позора, если пущусь в плавание на
шхуне. К  тому  же мне  пришла  в голову  одна мысль  насчет Джона Сильвера,
которая  обещала  доставить  немало  забавных  минут:  взять  одного  своего
приятеля, которого  я очень любил  и уважал (читатель, очень может  статься,
знает  и  любит  его  не меньше  моего),  откинуть  его утонченность  и  все
достоинства  высшего  порядка,  ничего ему  не  оставить,  кроме  его  силы,
храбрости,  сметливости и неистребимой  общительности, и попытаться найти им
воплощение где-то на уровне, доступном неотесанному мореходу. Подобного рода
психологическая хирургия,  я  думаю, --  достаточно  распространенный способ
"созидания  образа";  пожалуй, даже  и единственный. Можно вставить  в книгу
занятного  прохожего, с которым перекинулся накануне десятком фраз на улице,
но  что  мы  о  нем   знаем?  Друга   во  всем  бескрайнем   многообразии  и
переменчивости его  натуры  мы знаем, но можем ли мы вставить  его  в книгу?
Первого должно  наделить  побочными, надуманными качествами, возможно, вовсе
ему не  свойственными, от  второго  надо  отсечь и  отбросить  ненужные  нам
ответвления его личности; зато  по крайней мере  мы можем  быть уверены, что
ствол и немногие оставшиеся ветви нас не подведут.

     Промозглым сентябрьским  утром --  веселый огонек горел в камине, дождь
барабанил  в  оконное стекло  --  я  начал "Судового повара" --  так  сперва
назывался  роман. Я  начинал (и  кончил) много  книг на  своем  веку, но  не
припомню, чтобы хоть за одну из них садился в столь безмятежном расположении
духа. Оно  и неудивительно:  недаром говорится,  что краденое яблочко всегда
слаще.  Я  вынужден коснуться сейчас  щекотливого предмета. Да,  несомненно,
попугай  принадлежал  когда-то  Робинзону  Крузо.  Да,  скелет,  несомненно,
заимствован  у По. Но  не  они  меня  тревожат: это  все  мелочи,  ничтожные
пустяки;  никому  не  позволено  присваивать  себе исключительное  право  на
скелеты  или  объявлять  себя единовластным  хозяином  всех говорящих  птиц.
Частокол, как утверждают, взят из "Мичмана Риди". Пусть  так, мне совершенно
все равно. Достойные писатели эти лишь  оправдали слова  поэта: удалясь, они
оставили после себя

     Следы на вечности песках,
     Следы, по коим, может быть, другой... --

     вот  я и оказался тем другим!  Нет, мою совесть  мучит лишь  долг перед
Вашингтоном Ирвингом, и не напрасно, ибо, по-моему, не часто встретишь столь
очевидный плагиат. Несколько лет назад в поисках чего-нибудь подходящего для
антологии прозы случилось мне  открыть  "Рассказы путешественника",  и вдруг
строчки заплясали у меня  перед глазами.  Билли Боне, его  сундук, общество,
собравшееся  в  трактире, весь внутренний дух и изрядная  доля  существенных
подробностей первых  моих глав  -- все было тут,  и  все было собственностью
Вашингтона  Ирвинга.  Но в те часы, когда в приливе  вдохновения,  несколько
заземленного, пожалуй, я сидел у камелька и писал, я не догадывался об этом;
не  догадывался и потом, когда день за  днем после второго  завтрака читал в
кругу семьи то, что написал за утро.  Все это мне казалось  первородным, как
грех; все  принадлежало  мне  столь  же неоспоримо, как  мой правый  глаз. Я
рассчитывал, что  слушать будет один школьник; я обнаружил, что их два. Отец
мой загорелся тотчас всею силой своей романтической, ребячливой и самобытной
души. Ведь и  его собственные истории, которые  он каждый вечер  рассказывал
себе на сон грядущий, все неизменно были о парусниках, придорожных кабачках,
разбойниках, старых матросах и бродячих торговцах тех времен, когда на свете
не  было  еще паровой  машины. Он  ни одной из них  не досказал  до конца --
счастливец, ему в том не было нужды! Но в "Острове Сокровищ" он учуял  нечто
родственное ему по духу; это была его  стихия; мало того, что он каждый день
выслушивал  с восторгом новую главу, он стал моим рьяным  сотрудником. Когда
настало время перерыть сундук  Билли Бонса,  он чуть не целый день просидел,
составляя  на  конверте делового письма  опись  его  содержимого,  которой я
неукоснительно придерживался,  и  это по его  настоятельной просьбе  "старый
корабль  Флинта" был окрещен "Моржом". А тут словно  Deus ex  machina, к нам
нагрянул  --  кто бы  вы думали? Сам  доктор  Джэпп  --  нежданно-негаданно,
подобно  переодетому принцу, которому  назначено под  занавес,  в  последнем
действии,  принести мир и благоденствие, он приехал и привез в кармане -- не
рог изобилия, не талисман, а издателя: старинный друг  мой мистер Гендерсон,
оказывается, поручил подыскать  новых  авторов  для юношеского  журнала "Янг
Фолкс". Навязать нашему гостю жалкие огрызки "Судового повара" было бы столь
крайней  мерой,  что  на  нее  не  отважилось   даже   беспощадное  в  своей
сплоченности  семейство, а между тем  мы и мысли не  допускали  о том,  чтоб
приостановить наши чтения, и  потому ради доктора Джэппа повесть была  вновь
торжественно  перечитана сначала. С  того  самого мгновения и по  сей день я
высоко ценю его критический  дар,  ибо, покидая  нас, он  увозил рукопись  в
чемодане.

     Итак, у меня было все, что нужно, чтоб поддержать во мне бодрость духа:
сочувствие, помощь,  а теперь еще и твердая договоренность с издателем. Мною
был  избран  к  тому же очень  легкий  стиль.  Сопоставьте  его с  "Веселыми
Молодцами",  написанными  почти  одновременно;  кто-то  отдаст  предпочтение
одному  стилю, кто-то другому  --  это дело  вкуса,  настроения, пожалуй, но
никакой ценитель не может не заметить, что один соблюдать труднее, другой --
гораздо  легче.  Казалось бы, ты  зрелый, опытный литератор, пиши себе  свой
"Остров Сокровищ"  по столько-то страниц в день и живи  припеваючи!  Но увы!
Мне суждено было иное. Пятнадцать дней я  держался и сделал пятнадцать глав;
но потом, на первых  же абзацах  шестнадцатой,  позорно споткнулся. Уста мои
были немы; в груди  -- ни слова более  для "Острова Сокровищ", а в гостинице
"Рука и копье" меня уже дожидались гранки первых  глав! Там  я и правил  их,
живя  большею частью один, разгуливая росными осенними  утрами по вересковой
пустоши за Вейбриджем, изрядно довольный тем, что мною сделано, и невыразимо
подавленный тем, что  еще сделать предстоит.  Мне минул тридцать один год, я
был глава семейства;  я  успел лишиться  здоровья; я  еще никогда не жил без
долгов, ни разу не доводилось  мне заработать двести фунтов  в  год;  совсем
недавно отец  мой выкупил у издателя мою книгу и погасил неустойку; неужто и
этой  суждено стать еще  одной, последней неудачей? По правде сказать, я был
близок к отчаянию; однако стиснул зубы и нашел  в себе достаточно решимости,
чтобы по пути в Давос, где мне предстояло провести зиму, думать о другом и с
головою погрузиться в романы мсье де Буагобея. Прибыв на место, сел я как-то
утром за неоконченную книгу, и  --  о диво! -- слева так и полились, точно в
пустой, незначащей беседе; и на второй волне  счастливого вдохновения, вновь
подвигаясь с каждым днем на целую главу, я закончил "Остров Сокровищ". Силою
обстоятельств совершалось  это едва ли не  тайком.  Жена  моя была больна, в
рядах  приспешников  остался  только  школьник,  а Джон  Аддингтон  Саймондс
(которому  я  робко  заикнулся  о том,  чем  занимаюсь)  косился на  меня  с
неодобрением. Ему в ту пору  очень  хотелось,  чтобы  я писал о "Характерах"
Теофраста  -- столь  ошибочны бывают порой суждения  разумнейших  из  людей.
Впрочем, Саймондс,  правду сказать, едва ли  подходил для  роли  наперсника,
способного сочувственно отнестись к  книге  для мальчишек. Это  был  человек
широких  взглядов,  большой книгочей, однако  уже сама затея моя должна была
навести его на мысль о сделках с искренностью и погрешностях в стиле. Что ж,
он был недалек от истины.

     "Остров  Сокровищ"  --  первоначальное  заглавие "Судовой  повар"  было
отвергнуто  мистером Гендерсоном  --  надлежащим  образом  вышел в  журнале,
затерялся на его малопочтенных  полосах без всяких иллюстраций и  не привлек
ни малейшего внимания. Мне было все равно. Самому мне эта вещь нравилась и в
основном по той же причине, по какой моему отцу понравилось начало, это была
моя стихия.  К  тому же  я немало гордился Джоном Сильвером,  мне  и  поныне
внушает своеобразное восхищение этот  велеречивый  к опасный авантюрист.  И,
что тысячу раз замечательней, я перешел Рубикон: я завершил  повествование и
написал  на  своей рукописи слово "Конец",  чего  со  мной  не случалось  со
времени  "Пентландского восстания", когда я был шестнадцатилетним юнцом, еще
не  поступившим  в  колледж.  Правду  сказать,  все  обвяснялось  счастливым
стечением обстоятельств: если  бы не  приехал доктор  Джэпп  и если  бы сама
повесть не шла с такой небывалой легкостью, она, как  и ее  предшественники,
была бы отложена  и, никем  не оплаканная, угодила бы в огонь. Пуристы могут
возразить,  что  это было бы только к лучшему.  Я с ними не соглашусь. Книга
как  будто  доставила  людям много  удовольствия  и  добыла  (или  послужила
средством добыть)  тепло, еду, вино одному достойному семейству, в котором я
принимал живое участие. Надо ли говорить, что я имею в виду свое собственное
семейство.

     Однако перипетии  с  "Островом  Сокровищ"  тем не  исчерпались.  Я  его
написал  по карте.  Собственно говоря,  карта  отчасти породила фабулу. Так,
например, я дал одному островку имя  "Остров  Скелета",  не зная хорошенько,
для чего, попросту ради  колорита,  а  уже чтобы оправдать  это  название, я
вломился  в  сокровищницу  мистера  По  и  украл указательную стрелу Флинта.
Подобным же  образом  "Испаньола"  отправилась  в свои  скитания  с Израэлем
Хендсом лишь потому, что я нанес на карту  две бухточки. Со  временем решено
было  переиздать  роман,  и  я  отослал рукопись,  а  вместе с  ней  и карту
издательской фирме "Кесселл". Пришли гранки, я держал корректуру, но о карте
не было ни слуху ни духу. Я написал, спрашивая, что случилось; мне сообщили,
что карты никакой не получали. У меня  просто ноги подкосились. Одно дело --
нарисовать  карту  как  придется,  поставить  в  уголке  масштаб  наудачу  и
применительно к  этому сочинить  историю. Совсем другое  дело -- досконально
обследовать всю книгу, составить перечень всех имеющихся в ней ссылок  на те
или иные места и,  вооружившись  циркулем,  старательно  подогнать  под  них
карту. Я все это проделал, и карта была нарисована заново в рабочей  комнате
моего   отца,  украшена  китами,  пускающими  фонтанчики,  и  корабликами  с
раздутыми парусами;  а тут еще  отец использовал свое умение писать  разными
почерками и мастерски  "подделал" подпись капитана Флинта и путевые указания
Билли  Бонса.  И  все же  для  меня  новая  карта так  и не  стала почему-то
"Островом Сокровищ".
     Я сказал, что карта отчасти породила фабулу. Я мог бы сказать, пожалуй,
что  она  и была  фабулой. Какие-то застрявшие в памяти места из книг Эдгара
По, Дефо и  Вашингтона Ирвинга, экземпляр  джонсоновских "Пиратов", название
"Сундук  мертвеца"  из  книги  Кингсли  "Наконец",  обрывки  воспоминаний  о
лодочных  прогулках в  открытом море,  о плавании  на яхте  водоизмещением в
пятнадцать  тонн  и,  наконец,  сама  карта с ее бессчетными  красноречивыми
подсказками воображению  -- вот  и  все мои источники. Не часто, может быть,
карте отводится  такое  знаменательное место в  книге; и все-таки она всегда
важна.  Писатель  должен  знать  свою  округу  --  будь  она  настоящей  или
вымышленной -- как свои пять пальцев; расстояния, деления  компаса, сторону,
где восходит солнце, поведение луны -- все должно быть безупречно. А сколько
хлопот с одной луной! Я  уж раз сел  в  лужу из-за луны в "Принце  Отто"  и,
после того как мне указали мою оплошность, в виде предосторожности взял себе
за  правило никогда не писать без лунного  календаря, что и другим  советую.
Имея  календарь, карту  местности и  план  каждого  дома -- на бумаге ли или
четко и подробно удержанный в уме, -- можно надеяться, что избежишь  хотя бы
самых  грубых ошибок.  С раскрытой картой  перед глазами едва  ли  разрешишь
солнцу сесть на востоке, как  это происходит  в "Антикварии". Имея под рукой
календарь, не позволишь двум всадникам, которые скачут  с важным поручением,
потратить шесть  суток (с трех  часов ночи  в понедельник до  поздней ночи в
субботу) на путь длиною, скажем,  в девяносто или сто  миль, а потом еще  до
истечения недели и все на  тех же скакунах проделать пятьдесят миль за день,
как  о  том  пространно повествуется в  неподражаемом романе "Роб  Рой". Да,
таких ляпсусов  лучше,  конечно, хоть  и  вовсе  не  обязательно,  избегать.
Впрочем,  мое  убеждение  --  суеверное,  если угодно,  --  что всякий,  кто
неукоснительно  повинуется  своей  карте, сверяется  с  нею, черпает  в  ней
вдохновение ежедневно, ежечасно, получит  надежную поддержку  и, стало быть,
не  только оградит  себя  от досадных  случайностей,  а  еще и  останется  в
выигрыше. Повесть уходит  в карту корнями,  растет  на ее  почве, у нее есть
где-то, помимо слов, свой собственный костяк. Лучше, чтобы все происходило в
настоящей  стране  и  вы  ее прошли  из  края  в край и  знаете в ней каждый
камешек.  Но  даже когда речь  идет  о вымышленных местах,  тоже  не  мешает
сначала запастись картой. Вы вглядываетесь в нее, и возникают какие-то новые
связи, о которых вы прежде и не подозревали. Вы обнаружите очевидные, хотя и
непредвиденные  тропинки для ваших гонцов, и  даже когда карта не составляет
всей  фабулы, как в "Острове Сокровищ", она всегда  сумеет дать богатую пищу
уму.


     [1] Ne pas confondre. Не ту тоненькую брошюрку с именем Эндрю Элиота на
титульном  листе, которую  (как  я  с изумлением вижу  по  книжным реестрам)
английские  господа  согласны   покупать  по  баснословной   цене,   --   но
предшественника  ее,  объемистый  исторический  роман  без  тени  каких-либо
достоинств, ныне ввергнутый в небытие. (Прим. автора)

Популярность: 50, Last-modified: Wed, 23 Jul 2014 19:52:34 GMT